репетиции

лучше матова еще никто не написал

читать всем

«ЛЮ принесла нам семью, а я принес ей поцелуи»

Володя Туров из нашей мастерской сказал, что неуютно ехать одному, можно поехать с тобой? Мы встретились в электричке. Сидели, болтали, снимали — мы документалисты. Сказал ему, что волнуюсь. Может, не поедем? Володя, спокойный и тихий, говорит, что назад пути нет. Без него было бы, наверное, ещё тревожней. Теперь не спрячешься за чёрным окошком.

Камера моего друга Артёма Ощепкова с перевёрнутой линзой Helios создаёт дымку. Щёлк, щёлк — и фото превращается в сон Артавазда Пелешяна. В электричке я вспомнил его фильм «Конец», но только у нас было «начало». Нарушать границы стало легче. На перроне в Васкелово устроили фотосессию мужикам. Подметили с Володей, что они говорят с акцентом. Обменялись контактами, нужно не забыть скинуть им фотографии. Дали нам литр пива — в Онегу пришли не с пустыми руками. Наша мастерская тут, а не в Zoom, хоть и не все приехали. Полина, Настя, Аля, Арсюша, Святослав, Даня и Лиза, должна ещё приехать Маша. Не было только Христины, Виктора, Натальи, Милы, Олеси и Жени. Кажется, я знаю их 300 лет, но всё равно странное чувство видеть их тут.

Увидел ЛЮ и замешкался. Она принесла нам семью, а я ей поцелуи. У неё мягкие руки, она говорит, что увидела меня первой. Встретил других. У Андрея Дубсона из мастерской сценаристов выразительные глаза, через окошко zooma не было видно. Саша Владыка рассказывает истории и льёт шутки — он тоже сценарист. Анна Годовальникова, режиссёрка Прошкина и Мункуева, смотрит на всех так, как когда-то смотрела на Сокурова на мастерстве. Я запомнил. Элина Шамоян похожа на диву итальянского кинематографа времен film d'arte. У Германа Андриевского из режиссёрской мастерской спокойный и тихий голос, а у Алисы из той же мастерской — смешные шляпы и вьются волосы. Встретил Алену Никулину из мастерской Прошкина и Мункуева. Она из Красноярска, и ей в глаза добавили ультрамарина. Настолько они были синие. Кирилла Филимонова интересно слушать. Он знает то, чего не знаю я. Пробежала Вика c Сашей из мастерской кинокритики. Кинокритики-это семья в семье. Саша все эти дни не перестаёт улыбаться. На дискотеке вспомнил про плюшевого медведя, которого взял с собой. Он иногда двигается в руке, а иногда нет. Остановился возле веранды дома, где сидели режиссеры-хлебниковцы с самим Хлебниковым и Мещаниновой. Показал им медведя на ладони, и он ожил. Борис Хлебников и Наталья Мещанинова странно посмотрели на меня. Я побежал дальше, а потом утро.

У Георгия Бубнова, продюсера, любовь к игре актера Кассаветиса. Он говорит, что этот фильм не смотрел, но видел остальные с ним. Мне почему-то хочется его фотографировать. Полина художник по костюмам, и она умеет слушать. Саша Ставицкая, продюсер, и наш авангард семинара. С ней как со старым браткой встретился. Александр Рубцов, человек-праздник, человек-танцующий, наша зажигалка вечера. Попал на семинар к продюсерам. Заметил, что у Вадима когда он рассказывал про свою заявку дрожит подбородок. Хотел уйти, но решил остаться. Сделал фотографии. Теперь это было. А потом утро.

Мы шли из столовой с Володей, он говорит: «Нас как будто поместили в резервацию и оградили стенами от мира, теперь живите как хотите». Хочется жить со всеми и узнать всех, но не хватает в сутках часов, в часах не хватает минут, а в минутах не хватает секунд. Разъехались.

Днем на Петроградке много людей. Стою, туплю в землю. Подошла девушка, оказалась Христина Мичанович. Христина сказала, что хотела приехать, но не получилось. Она увидела меня издалека. Говорит, что тебя легко заметить. Недолго говорили, обнялись несколько раз и разошлись. Теперь мы видим друг друга издалека. Да?

_______
Сентябрь 2026 г.
Ретрит школы «Сеанс»
Фото и текст Ильяса Матова,
студента I курса мастерской документального кино.

вдоль платформы идет пара: женщина, только что лишившаяся следов юности, но не наивности, и мужчина, ее ровесник, бритый, несостоявшийся бандит с хриплым голосом, намного ниже ее. обсуждают, как сложилась бы их жизнь, если бы они не встретились:

ж: да я не знаю, что бы я без тебя делала!
м: ну ты бы себе зубы не сделала)
ж: ну... да не, зубы я сделала бы... взяла бы кредит, работала потом, но я все равно сделала бы
м: да не, какой кредит, послушай? без меня не получилось бы
ж: ну да, ты прав... *подумав* хотя нет, знаешь, я бы все-таки смогла бы... я бы скопила
м: да без меня бы ты осталась страшной, никому не нужной бабой, вот и все

молчат

амаркорд. как я скучал по вам, дорогие феллиниевские люди-потеряшки, люди-анекдоты, люди-трагедии, трепетные и нежные люди-мечты, стройные и не очень, наивно не замечающие клубящегося вокруг раздора. раздора, грозящего уничтожить все самое ценное. tutto passa, tutto amore. и звезды корабля беспечно дарили нам свет, а дети взволнованно наблюдали и радовались чуду. и пусть корабль — это символ режима, а дети салютуют дуче, но amarcord — io mi ricordo — я помню, я вспоминаю. воспоминания тают, но я все еще вспоминаю и имею право вспоминать так, как я хочу. ну, не я, конечно, а Феллини :)

разговор по телефону

не хочу я знакомиться ни с кем!!! устала я . все. остань от меня. что с черепахой делать? я ее утром съем. скормлю ягодами какими-то и подохнет

отрывки из, может быть, курсовой

немного заигрался с расфокусом. поиграю и отстану от него, наверное. он немного снимает обязательства. хотя сначала была идея вообще все сделать замыленным, потому что так видит мир мой герой. обдумываю

сейчас дочитываю «войну и мир» и выбираю, что читать дальше. порекомендуйте, пожалуйста, советские романы второй половины века. у меня как-то глаза разбегаются, и мне кажется, что я не замечаю чего-то очевидного. спасибо)

под окном разложился тюленеобразных форм мужчина, уже довольно пьяный. что-то отчаянно и тихо стонет, не разобрать сначала. «мама… мама… ты нашла ключи?» из окна вываливается мама, словно из фильма Муратовой, такая же пьяная, как и он. кричит из последних сил «чего тебе?» не может разобрать, ей это надоедает, захлопывает ставни, отходит от окна. мужчина продолжает лежа звать маму