Здесь важно, что речь идет уже не о классической благотворительности. Государство все чаще смотрит на крупный бизнес как на часть инфраструктуры устойчивости. Школы, больницы, спорт, городская среда, социальные проекты - все это становится зоной общей ответственности. Формально компания может быть частной, но если она определяет жизнь целого региона, то общество и власть начинают воспринимать ее почти как публичный институт.
Ответ «Северстали» тоже показателен. Компания заявляет, что активы находятся в России, а не в офшорах, напоминает о санкциях, кризисе отрасли и налоговых платежах в региональный бюджет. И в этом есть своя логика: бизнес говорит, что он уже несет нагрузку. Но политический вопрос шире бухгалтерского. Если собственники продолжают оставаться в списках самых богатых людей страны, а регионы испытывают дефицит ресурсов, неизбежно возникает вопрос о балансе: где заканчивается прибыль акционеров и начинается ответственность перед территорией, на которой эта прибыль была создана?
На наших глазах формируется модель «условной частной собственности». Бизнес сохраняет активы, статус, доходность, но государство все жестче напоминает: в кризисные периоды право на прибыль сопровождается обязанностью делиться.
Риски здесь очевидны. Если такая модель будет строиться только на публичных окриках она превратится в неформальный налог на лояльность. Тогда бизнес начнет не инвестировать, а угадывать ожидания начальства. Но если правила будут понятными - социальные соглашения, прозрачные региональные программы, фиксированные обязательства и взаимная ответственность власти и корпораций - это может стать новой формой общественного договора.
Случай «Северстали» важен именно как прецедент. Государство больше не готово смотреть на крупных собственников только как на налогоплательщиков. От них ждут роли соучредителей региональной стабильности. А большой бизнес, в свою очередь, будет требовать, чтобы его вклад не становился заменой неэффективной бюджетной политики. Потому что помогать региону - одно. Закрывать собой все провалы управления - совсем другое.
«Предприятие было долгое время даже не градо-, а регионообразующим. Школы, больницы, спортивные объекты всегда были связаны с “Северсталью” в Вологодской области. В целом, это заявление совпадает с политикой нынешних властей, которые балансируют между левыми и правыми. С одной стороны, остается подход к частной собственности, разрешается крупный бизнес, но все компании, которые работают в России, сохраняют социальную ответственность. Почти в каждом регионе губернаторы и мэры привлекают их к реализации национальных проектов. Проблема в том, что санкции сказались именно на крупном бизнесе, поэтому какие-то проекты поставлены на паузу или оказались затянуты по срокам сдачи. Матвиенко говорит, что надо больше отдавать. Но, если бизнес просят пожертвовать прибылью, то готов ли он временно затянуть пояса?», — отметил он.
«Тут выбор: либо они становятся предприятием плановой экономики как в СССР, работают, но их прибыли, доходности и обслуживание социального сектора контролируют государственные механизмы, либо они лишаются государственных контрактов, субсидий, льготных кредитов. С другой стороны, расходы на социальные проекты могут превысить возможные потери. Однако есть еще один момент: при убыточности многих компаний совет директоров и акционеры умудряются увеличивать собственные капиталы. Непонятно, как это бьется, если показатели убыточны. Возможно, государство видит такой перекос и пытается умерить аппетиты акционеров. Это призыв к ним, что надо больше делиться в сложные времена», — подчеркнул он.