Страх становится политическим трендом, который власть не может игнорировать. Так как в итоге он может привести к резкой трансформации общественных настроений вплоть до революционных. Уже месяц мы фиксируем небывалый рост «тревожности» общества, но что это, если не простой страх людей за свое выживание? В конечном счете, прежний договор общества (или населения) с государством (системой власти) строился на простом принципе: вы не мешаете нам выживать.

Сегодня мы наблюдаем ровно обратное, когда система ежедневно пугает пробиванием дна самой низшей ступени пирамиды Маслоу – безопасности. Ядерные удары, «мы готовы в рай», мобилизация на передовую без обучения и снаряжения, непонимание дальнейших жизненных перспектив по работе и учебе, да и банально, некоторые боятся не пережить зиму, без денег, пищи и тепла. Поэтому общество не просто встревожено, оно напугано, но страх не может быть долгоиграющим трендом, он обязательно трансформируется, либо в апатию и через нее - в покорность, либо, наоборот – во взрывной запрос на избавление от него.

Сам по себе политический страх - это переживание людьми возможности определенного ущерба их коллективному благополучию - боязнь терроризма, преступности или же запугивание людей властями, что имеет далеко идущие последствия. Он может диктовать общественную политику, приводить новые группы к власти или наоборот. Страх вгоняет общество в состояние заторможенного политического мышления, которое не позволяет критически и самостоятельно мыслить. Это базовая эмоция, которая на рефлекторном уровне связана с угрозой уничтожения и главный способ сопротивления ей - владение объективной информацией. Поэтом запугивающая сторона всегда показывает, что надежда на решение проблемы связана лишь с ней.

Социологию страхов пока никто не делал, но можно выдвинуть гипотезу, что раз резкий скачок более чем на 50% произошел месяц назад, с начала старта частичной мобилизации и последующей эмоционально-ядерной эскалации в СМИ, то общий контекст понятен. Особый интерес представляет процент тревожности, который мог бы быть связан с ухудшением социально-экономического состояния. Т.е. сколько людей офигело от телевизора и сколько реально тревожится за свое выживания из-за потери работы, дохода, кормильца и т.д. Обе этих тревоги могут иметь разный политический запрос, если первые – запрос на нормализацию и умиротворение, то вторые – на «левый» патернализм. Конечно, эти явления могут пересекаться или иметь иную окраску, например, запрос на нормализацию и либерализацию от городского электората. Но в любом случае, тревога не может быть долгоиграющим фактором политического пространства, она должна куда-то канализироваться и во что-то преобразоваться.

Собственно, фактор страха заставляет задуматься даже наименее рефлексирующие группы, почему им страшно. Конечно, поначалу страх проецируется вовне – на внешнего врага, на опасность, перед которой необходимо сплотиться. Но при длительной тревоге, которая в обычной психиатрии перерастает в синдром, политический страх начинает формировать схожие общественные расстройства. В конце концов, любой страх требует выхода и избавления. Власть это чувствует, поэтому запрос на «партию мира» формируется не только в низах (которые не могут этот запрос артикулировать), но и в элитах, которые понимают, что при таком напряжении в обществе ресурсы сгорают довольно быстро. Политическая история показывает разные развилки выхода из ситуаций, начиная от революционного преодоления страха, до формата «оттепели», которая как раз понадобилась стране после «тисков сталинщины».