Захотите ли вы, ангел любви, заставить уверовать мою неверующую и увядшую душу? Но приезжайте по крайней мере в Псков; это вам легко устроить. При одной мысли об этом сердце у меня бьется, в глазах темнеет и истома овладевает мною. Ужели и эта тщетная надежда, как столько других?.. Перейдем к делу; прежде всего, нужен предлог: болезнь Анеты — что вы об этом скажете?
Или не съездить ли вам в Петербург? Вы дадите мне знать об этом, не правда ли? — Не обманите меня, милый ангел. Пусть вам буду обязан я тем, что познал счастье, прежде чем расстался с жизнью! — Не говорите мне о восхищении: это не то чувство, какое мне нужно. Говорите мне о любви: вот чего я жажду.
А самое главное, не говорите мне о стихах...
Пушкин — Анне Керн 22 сент 1825 из Михайловского в Ригу
Вчера видел я в «Сыне отечества» мое послание к Ч(аадаеву) — уж эта мне цензура! Жаль мне, что слово вольнолюбивый ей не нравится: оно так хорошо выражает нынешнее libéral, оно прямо русское, и верно почтенный Шишков даст ему право гражданства в словаре, вместе с шаротыком и с топталищем. …скромное письмо мое насчет моего же письма — видно, не лезет сквозь цензуру?
Дельвигу и Гнедичу пробовал я было писать — да они и в ус не дуют. Что б это значило: если просто забвение, то я им не пеняю: забвенье — естественный удел всякого отсутствующего; я бы и сам их забыл, если бы жил с эпикурейцами; но если они на меня сердятся или разочли, что письма их мне не нужны — так плохо.
Хотел было я прислать вам отрывок из моего «Кавказского пленника», да лень переписывать; хотите ли вы у меня купить весь кусок поэмы? длиною в 800 стихов. Дешево отдам, чтоб товар не залежался.
21 сент 1821 Пушкин из Кишинева в Петербург издателю
В дубовом лесу мы не друиды, а свиньи: дубам не поклоняемся, а жрем одни валяющиеся жолуди. Оппозиция — у нас бесплодное и пустое ремесло во всех отношениях: она может быть домашним рукоделием про себя и в честь своих пенатов, если набожная душа отречься от нее не может, но промыслом ей быть нельзя. Она не в цене у народа.
Поверь, что о тебе помнят по твоим поэмам, но об опале твоей в год и двух раз не поговорят, разумеется, кроме друзей твоих, но ты им не ею дорог. Не ты же один на черной доске у судьбы: есть тоже имена честные, но так как они не подписываются в журналах, то их давно уже нет в помине. Нет сомнения какие бы ни были удачи, торговые ли, придворные, карточные, стихотворные, государственные, но всё поклоняемся мы одному счастию, а благородное несчастие не имеет еще кружка своего в месяцослове народа ребяческого, немного или много дикого и воспитанного в одних гостиных и прихожих.
Вчера обедал я у Пушкина в селе его матери, недавно бывшем еще месте его ссылки, куда он недавно приехал из Петербурга с намерением отдохнуть от рассеянной жизни столиц и чтобы писать на свободе (другие уверяют, что он приехал оттого, что проигрался).
По шаткому крыльцу взошел я в ветхую хижину первенствующего поэта русского. В молдаванской красной шапочке и халате увидел я его за рабочим столом, на коем были разбросаны все принадлежности поклонника моды…
Мы пошли обедать, запивая рейнвейном швейцарский сыр; рассказывал мне Пушкин, как государь цензирует его книги. Высокому цензору не понравились шутки старого монаха в Годунове. В Стеньке Разине не прошли стихи, где он говорит воеводе: «Возьми с плеч шубу, да чтобы не было шуму». Смешно рассказывал Пушкин, как в Москве цензировали его Графа Нулина: нашли, что неблагопристойно его сиятельство видеть в халате! На вопрос сочинителя, как же одеть, предложили сюртук…
В 1996 я был молодым арт-директором журнала "ЛИЦА"(главред Борис Утехин). Он вышел накануне выборов. Журнал с обложкой где Зюганов, был состарен на 20 лет (рис. Д.Шоткин) и его астрологическим прогнозом на 2016. Я тогда лично повез рекламу нашего журнала в "Известия". Чел который первым увидел рекламу журнала не говоря мне ни слова просто убежал… Вернулся минут через 20 и сказал что мы не можем это публиковать… Почему? — спросил я. — Мы не можем публиковать ничего о Зюганове. Это же сатира — пробовал я оспорить… — Нам запрещено всё.
Прошло 30 лет — Зюганов по прежнему участвует в выборах… И о нём даже можно писать?
Вам легко на досуге укорять меня в неблагодарности, а были бы вы (чего боже упаси) на моем месте, так, может быть, пуще моего взбеленились.
Друзья хлопочут, а мне хуже да хуже. Сгоряча их проклинаю, одумаюсь, благодарю за намерение, как езуит, но все же мне не легче.
Они заботятся о жизни моей; благодарю — но чёрт ли в эдакой жизни. Гораздо уж лучше от нелечения умереть в Михайловском. По крайней мере могила моя будет живым упреком, и ты бы мог написать на ней приятную и полезную эпитафию.
Нет, дружба входит в заговор с тиранством… выписывают мне врача; лишают меня права жаловаться (не в стихах, а в прозе, дьявольская разница!), а там не велят и беситься. Как не так! — Я знаю, что право жаловаться ничтожно, но оно есть в природе вещей: погоди. Не демонствуй, Асмодей: мысли твои об общем мнении, о суете гонения и страдальчества (положим) справедливы — но помилуй... это моя религия; я уже не фанатик, но всё еще набожен. Не отнимай у схимника надежду рая и страх ада.
10 сентября 1826 года в московской квартире Сергея Соболевского состоялось первое публичное чтение Александром Пушкиным драмы «Борис Годунов». Поэт прибыл в Москву 8 сентября 1826 года после шести с лишним лет ссылки.
Соболевский: "По приезде Пушкина в Москву он жил в трактире «Европа» на Тверской. — Тогда читал он у меня, жившего на Собачьей площадке, Бориса в первый раз при М.Ю. Виельгорском, П.Я. Чаадаеве, Дмитрии Веневитинове и Шевырёве. По возвращении из деревни (куда он ездил на короткое время) он приехал ко мне и жил в этом же доме." /ныне на месте дома находится кинотеатр Октябрь/
В этом доме полгода и прожил Пушкин: "Наша съезжая в исправности — частный пристав Соболевский бранится и дерётся по-прежнему, шпионы, драгуны, бляди и пьяницы толкутся у нас с утра до вечера." /из его письма к Каверину/
Жизнь Пушкина и Соболевского в доме на Собачьей площадке вызывала особо повышенное внимание III-го Отделения...
Пушкин, Гоголь и Достоевский решили создать панк-группу. Назвали её «Мёртвые души».
Первый концерт устроили в трактире у Тургенева. Гоголь на басу струну дерёт, Достоевский в экстазе панк-ритм выдаёт. Пушкин растянулся в шпагате на сцене и кричит:
Бесконечны, безобразны, В мутной месяца игре Закружились бесы разны, Будто листья в ноябре... Сколько их! куда их гонят? Что так жалобно поют? Домового ли хоронят, Ведьму ль замуж выдают?
Тут из-за угла выходит Чехов и грустно так: «А меня не позвали? Я бы тоже про бесов пел…» Пушкин показал ему язык и убежал.
Тут пришёл городовой и постановил: «Арестовать за антимонию!» Когда всех уводили, Достоевский один, отбивался и кричал: «Рок — это кара и искупление!»
А Пушкин вернулся домой к жене и выдал знаменитое: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»
В Полтаве на месте скульптуры Пушкина открыли "памятник" Шекспиру... Такие вот художества в рамках "декоммунизации". Лепили, видимо, пятиклассники с портрета актёра Джека Николсона из фильма "Сияние"🤪
В начале сентября 1824 писатель и историк Карамзин пишет:
К слову о цензуре прибавлю, что новый Министр Просвещения думает учредить новую и посадить в этот трибунал человек шесть или семь: на всякую часть Литературы будет особенный ценсор! То-то раздолье! Словесность наша с ценсорами процветет и без авторов…
Карамзин ещё и один из первых переводчиков Шекспира. Перевёл ещё в 18 веке "Юлий Цезарь" — пьесу вскоре была "включена цензурой в число книг для изъятия и сожжения".
АСП же про его историю России язвил так:
В его «Истории» изящность, простота Доказывают нам, без всякого пристрастья, Необходимость самовластья И прелести кнута.
В ночь с 3 на 4-е сентября в Михайловское приезжает офицер с письмом от генерал-губернатора Адеркаса, с предложением немедленно явиться в Псков и приложена копия секретного предписания…
кучер Пётр рассказывал так: …все у нас перепугались. Да как же? Приехал вдруг ночью жандармский офицер из городу, велел сейчас в дорогу собираться, а зачем — неизвестно. Арина Родионовна растужилась, навзрыд плачет. Александр-то Сергеич её утешает: “Не плачь, мама”, говорит, “сыты будем: царь хоть куды ни пошлет, а всё хлеба даст”. Жандарм торопил в дорогу, да мы все позамешкались: надо было в Тригорское посылать за пистолетами, они там были оставши; ну Архипа-садовника и послали. Как привёз он пистолеты-то, маленькие такие были в ящичке, жандарм увидел и говорит: “Господин Пушкин, мне очень ваши пистолеты опасны”. — “А мне какое дело? Мне без них никуда нельзя ехать; это моя утеха…
…я продолжал образ жизни, воспетый мною таким образом
А в ненастные дни Собирались они Часто. Гнули, мать их ети! От пятидесяти На сто.
И выигрывали И отписывали Мелом. Так в ненастные дни Занимались они Делом.
Но теперь мы все разбрелись. Киселев, говорят, ужо в армии; Junior в деревне; Голицын с Глинкою учреждает аристократические праздники. Я пустился в свет, потому что бесприютен. Если б не твоя медная Венера, то я бы с тоски умер…
…расскажу тебе всё, что у меня на душе: грустно, тоска, тоска. Жизнь жениха тридцатилетнего хуже 30-ти лет жизни игрока.
Свадьба моя отлагается день от дня далее. я хладею, думаю о заботах женатого человека, о прелести холостой жизни. К тому же московские сплетни доходят до ушей невесты и ее матери — отселе размолвки, колкие обиняки, ненадежные примирения — словом, если я и не несчастлив, по крайней мере не счастлив.
Осень подходит. любимое мое время — здоровье мое обыкновенно крепнет — пора моих литературных трудов настает — а я должен хлопотать о приданом да о свадьбе, которую сыграем бог весть когда.
Всё это не очень утешно. Еду в деревню, бог весть, буду ли там иметь время заниматься и душевное спокойствие, без которого ничего не произведешь, кроме эпиграмм.
От добра добра не ищут. Чёрт меня догадал бредить о счастии, как будто я для него создан.
Пока не требует поэта К священной жертве Аполлон, В заботах су́етного света Он малодушно погружён; Молчит его святая лира...
Но лишь Божественный глагол До слуха чуткого коснётся, Душа поэта встрепенётся, Как пробудившийся орёл. Тоскует он в забавах мира, Людской чуждается молвы, К ногам народного кумира Не кло́нит гордой головы; Бежит он, дикий и суровый, И звуков и смятенья полн, На берега пустынных волн, В широкошумные дубровы…
Желаешь ли ты получить денег тысяч 50 до конца декабря?
Вот единственное и вернейшее средство: Пришли мне (как только возможно скорее) песни Онегина, чтобы я напечатал их в одной книжке. Заметь, что надобно прислать оригинал так, как отдавать в цензуру. В противном случае дело затянется, и я уже тогда не отвечаю за успех. я надеюсь выиграть менее уступки книгопродавцам и более сбыть прямо на деньги.
Уверяю тебя, что это всё сбудется: сделай только в точности по моему. Если же ты не уважишь моего усердия и почтёшь за шутку то, что я пишу от чистого сердца, тогда бог с тобой. Я тебя отдам на съедение книгопродавцам; потому что, презревши мой совет, ты конечно обратишься к этим варварам, которые этого только и ждут.
Но я останусь не без грусти; она очень понятна, когда чистейшую жертву отталкивают. Что стоит тебе подождать до генваря? Ты будешь Крезом.
Понимаешь ли меня? Я в восторге от этой мысли высокой.
How can I read @the_vse without a Telegram account?
TGViewer shows the public web preview Telegram publishes for theVSЁ: recent posts, photos, videos and the subscriber count, with no app, login or account.
How many subscribers does theVSЁ have?
theVSЁ (@the_vse) has 1.52K subscribers on Telegram, refreshed roughly every 30 minutes.
Does theVSЁ know I viewed it here?
No. Public channel previews carry no viewer identity, and TGViewer has no accounts or tracking of what you look up.
