Город знали наизусть. Каждый закоулок, каждый запах, каждый звук. Было известно, как пахнет кофе по утрам из распахнутых окон пекарен, и как глохнет воздух перед грозой, когда небо наливается свинцом. Но то, что разверзлось над ним в тот полдень, не было грозой.

Это был звук лопающейся ткани мироздания. Небо раскололось не молнией, а беззвучной, чудовищной трещиной, которая прошла от горизонта до горизонта. А потом оттуда, из этой черной бездны, посыпались камни.

Они падали не камнепадом, не угловатыми обломками смерти. Они снисходили. Медленно, величественно, нехотя. Словно само время, сжалившись над миром, решило дать шанс насмотреться на эту чудовищную красоту. Колонны из молочно-белого камня, испещренные письменами, что светились изнутри холодным, чужим огнем. Обломки статуй — женский лик с пустыми глазами, огромная кисть руки, сжимающая сломанный жезл, крыло, выточенное из материала, похожего на застывший свет. Острые, как иглы, шпили, вращающиеся в воздухе.

И тишина. Абсолютная, вакуумная тишина, которая пожирала звуки города. Первая колонна рухнула на площадь. Свет погас не только в окнах близлежащих домов — он выцвел, вытек из самого пространства.

А потом пришли они.

Из теней, которые эти руины отбрасывали на асфальт — теней неестественно длинных, густых, словно прорех в ткани реальности — они начали выползать. Стражи. Полупрозрачные, сотканные из мрака, сгустки тьмы, в глубине которых горели бешеные, негаснущие угли глаз. Они не шли, они текли, и их прикосновение было холоднее смерти.

Вскоре открылось: это не вторжение. Это возвращение. Обломки, засыпавшие город — это части Небесного Града, легендарной обители, изгнанной из этого мира тысячи лет назад. И теперь он пытался прорваться обратно, втиснуться в реальность, которая была занята другими. Если он материализуется целиком, он просто сотрет этот кусок земли, это пространство, вместе со всем, что на нем находится.

А потом из главного разлома, верхом на крылатых ящерах, чья кожа переливалась звездным светом, спустились они. Всадники в сияющих доспехах. Призрачные Стражи. Для них люди были не жителями, спасающими свои жизни, а жалкими насекомыми, копошащимися на священной земле, которую они ждали тысячелетия. Они не знали пощады. Для них пощады не существовало.

В центре, в Зале Отражений, ждал Он. Архитектор Вечности. Последний жрец, последний истинный житель этого города.

Он не был чудовищем. Он был стар, бесконечно стар, и в его глазах, светящихся тем же ровным светом, что и письмена на колоннах, стояли слезы. Для него это было не завоевание. Это было возвращение домой. Он не хотел убивать, он просто хотел, чтобы его народ, его тени, снова увидели этот свет. И он перестраивал реальность вокруг с усталой, привычной ленцой, возводя стены из пустоты на пути.

Зал Отражений искажал всё. Зеркала на стенах, полу, потолке — они дрожали, как вода. Пришлось сражаться не только с его магией, но и с самим собой. Из зеркал вышли Тени. Они знали всё. Каждую слабость, каждый страх, каждую минуту сомнения. Они били не в тело, они били в душу, шепча знакомыми голосами: «Сдайся. Ты не спасешь. Ты всего лишь человек».

И вот, когда удалось добраться до источника — огромного, пульсирующего энергией артефакта, удерживающего Град на грани миров — стал очевиден ужас выбора. Можно разбить его. Уничтожить Город, обречь Архитектора и его призрачный народ на окончательную, бесповоротную смерть. Или найти способ отправить их обратно, в их безопасное, пусть и пустое, измерение.

Человек, стоящий перед пульсирующим сердцем чужого мира, смотрел на Архитектора. Тот не двигался. Он просто ждал. Ждал приговора.

— Ну? — тихо спросил тот, кто был рядом все эти часы. — Что делаем?

И в этот миг одно из зеркал позади треснуло. Из него потянулась чья-то рука — не человеческая, не тень, а нечто иное. Холодные пальцы сомкнулись на запястье, и голос, древний, как сам этот Град, прошептал прямо в ухо:

— А ты уверен, что выбор за тобой?