Остались только бесконечные родительские ссоры, ледяное молчание, пронизывающее каждый уголок квартиры, и фальшивые, пустые перемирия, которые добивали её сильнее любой открытой ссоры.
Теперь она была полностью заперта в их дисфункциональном мире.

Ей было четырнадцать, когда родители внезапно «вспомнили» о ней, как о факте, который нужно отметить: «У нас будет ещё один». Это прозвучало сухо, а внутри отдалось неприятным жжением. Единственный момент за все эти годы, когда на неё обратили внимание.

Следующие три года стали адом, который она мечтала закончить хоть на минуту. С появлением ребёнка в доме всё перевернулось: братик стал центром, а она — лишним тем, кто мешает проходу. Родители, уставшие и увлечённые «новой жизнью», внезапно обрели ту внимательность, о которой она только мечтала так долго.

Первые попытки — самые доверчивые. Она пыталась заботиться о брате, проявлять ласку, которую хотелось дать хоть кому-то. Он улыбался. И каждый раз это заканчивалось холодной фразой: «Не лезь», «Иди в свою комнату», «Не мешай маме/папе», отталкивали — не грубо, но так, чтобы она поняла: прикосновения не её право, а граница значила: ты не здесь.

Она смотрела из угла, училась быть невидимой, будто это было единственным способом выжить. Любая попытка вмешаться воспринималась как посягательство. Она училась говорить тихо, исчезать в дверях, делать вид, что ей всё равно. Но внутри росло раздражение — не на ребёнка, а на несправедливость: почему она, тот самый «фоновой шум», должна исчезать? Все стало хуже, когда брату должно было со дня на день исполниться 3, но он погиб. Долгие 4 месяца в больнице не помогли, приведя к такому итогу. На нее обрушились большие издевательства, теперь уже она была не просто шумом, а предметом, на котором можно срывать собственные обиды, боль и усталость. Крики, боль, унижения, которые стали куда страшнее и заселились где-то глубоко.

В одну ночь всё лопнуло. В памяти — жуткие кадры, как из фильма ужасов: резкий свет, крик, слезы, молоток в руке, потом — тишина, запах крови и липкое ощущение на собственной коже. Детали расплывчаты; остаётся лишь ощущение холода и адреналина. Всё, что она помнит отчетливо — как шла по тёмным переулкам, неся окровавленное орудие, и человек, который неожиданно встал у неё на пути. Она бросилась на него, будто стирая следы; будто пыталась убрать свидетелей своего вида в тот момент.

Дальше — белая пустота. Месяцы проходили в тумане: бессмысленные дни, ломаные ночи, фрагменты чужих разговоров и чужих лиц. Как она попала в мафию — не помнит точно. Но знает, что тот человек, на которого она напала тогда, был главным в ней.

В этой группировке её приняли иначе: удивительно тепло. Это было непривычно; она отвыкла доверять, и любой жест казался подозрительным. Но и отвергать было неловко.

Накиме быстро стала не просто членом, а работягой первой категории. Первая, кто вступил официально. Первая, кто взялся за разработку тактик и их новых, запасных баз, выполняя все без вопросов. Она отдавала всю себя. Бедь поняла, что это то место, где не называют «белым шумом», то место, где она нужна. Она понимала, что тут люди, которые ее понимают, многие со своими травмами и тараканами в голове, тут ее не осудят за содеянное когда-то... Здесь живут настоящим и цепляются за будущее.

🤍🤍🤍🤍🤍🤍

👄Хэдканоны:

🔪Когда кто-то начинал слишком много болтать на общих собраниях, Накиме просто «случайно» запирала его в лифте перед новым собранием на пару часов, отключая электричество, ведь имеет доступ ко всем ресурсам и комнатам. Она делает это с абсолютно каменным лицом, и никто не рискует ей предъявлять претензии, потому что от неё зависит их навигация и прикрытие.

🔪У неё хорошая слуховая память. Она может узнать любого человека по звуку шагов или по интонации разговора.

🔪Она всегда носит строгие черные костюмы свободного кроя.

🔪Она почти никогда не ест в присутствии других. Она пьет только очень крепкий черный кофе, не любит чай вообще.