В Москве, если не спешить и всматриваться в карту между переулками Китай-города, можно обнаружить одну любопытную геометрическую аномалию. Между домами 2 и 4 по Хохловскому переулку зажат идеальный, почти сакральный треугольник.
У него нет официального названия на табличке из композита, но в народной топонимике он закреплен предельно точно, хотя и нецензурно-физиологически. Ссаный угол. Звучит не как объект культурного наследия, а скорее как диагноз, но мы-то знаем, что это памятник русской ментальности.

История его возникновения банальна и величественна одновременно. После пожара 1812 года этот клочок земли в 1829 году приглянулся капитану Алабову. Но, как это часто бывает в России, где прямых путей и простых решений не бывает, граница его владений оказалась не линией, а зоной неопределенности, пересекающейся с участком купчихи Кондратьевой.
Никто из землевладельцев не собирался друг другу уступать (как это знакомо для России!). Тогда они пошли в суд. В российский, конечно же!
Алабов ссылался на межевые книги, Кондратьева — на божий промысел и здравый смысл. Судье надоело слушать весь этот абсурд, и он ушел в отпуск, приказав больше никогда этих склочников до себя не допускать!
Так угол стал ничейным. А поскольку, как учил Аристотель, природа не терпит пустоты, а московский житель не терпит неудобств, этот клочок земли мгновенно обрел свое второе, сугубо физиологическое предназначение.
Так появился этот треугольник свободы — эдакий спонтанный символ всепобеждающей, еще даже не осознанной социалистической идеи, который за сто лет до революции бросил вызов буржуазным нравам, взорвал лицемерие узурпаторов-эксплуататоров и на практике доказал, что любые средства производства в конечном итоге подчиняются законам биологии, то бишь, народу!
Сколько после этого философов пыталось вскрыть потаенный, диалектический смысл подобных треугольников, но все эти высокие материи неизбежно скатывались в одну и ту же глубокую, хорошо утоптанную колею.
И вот на этом фоне особенно трогательно выглядит недавний запуск «философского парохода». Плавучий ковчег, на борту которого лучшие умы отправились в круиз по Волге. Программа безупречна: лекции о соборности, семинары по этике диалога, кофе-брейки с видом на бескрайние просторы, где русская мысль должна наконец-то найти себя и выработать общую рамку. Они плывут, спорят о будущем, ищут точки сборки.
И совершенно не подозревают, что точка сборки уже найдена. Она находится в Хохловском переулке. И пора бы уже ее осмыслить, потому как именно она дает пытливым умам все переменные для решения философских задач. А еще внимательно присмотреться к капитану Алабову и купчихе Кондратьевой, чтобы понять, как прямые, которые изначально прямыми рождены, вдруг изгибаются в треугольники, или в лучшем случае, живут параллельно друг от друга в виде колеи.
Вдумайтесь: в стране, где веками земля была не правом, а милостью, где каждый пуд пашни числился в чьей-то крепостной книге, где народ отбирался от почвы так же методично, как зерна от плевел, — вдруг образовался этот крошечный треугольник. Кусок земли, который никто не отобрал, никто не пожаловал. Который просто остался ничейным — не по злому умыслу, а по воле Божией, потому как есть в русском человеке одна странная, необъяснимая тяга к пространству без границ и без хозяина. Та самая, что веками рвалась на волю, не зная ни межи, ни забора, ни печатей, что потом Пушкин назовёт бунтом...
И вот что должны объяснить философы со своего парохода: почему в стране, где свобода всегда была либо дарована сверху, либо отнята, этот клочок асфальта стал зоной стихийного, ничем не освященного вольничества?
Двести лет он был ничейным не потому, что мы не умеем договариваться. А потому что на глубинном, подсознательном уровне мы поняли: есть места, которые нельзя присвоить. Этот угол стал зоной абсолютной, хаотичной, народной свободы.
Стоит философам объяснить и такой русский феномен: отчего же москвичи не посадили там дерево, не поставили скамейку, не водрузили крест, а банально..., простите, зассали!