Элеонора поёт и вязкий воздух Балтимора взволнованно колышется, неловко перебирает странные, будто вырезанные ребёнком, тонкие листья тюльпанного дерева, среди которых истекают ароматом шоколада и мёда жёлтые цветы, мягко треплет мокрое бельё, которое вывешивают в окнах узких краснокирпичных домов на Саут-Дарем-стрит постаревшие раньше времени женщины, с закатанными почти по самые чёрные плечи рукавами. Женщины надувают щёки, хлопают тяжёлыми от влаги простынями, цепляют их к линяющим от постоянной влаги верёвкам и напевают весёлые блюзы, хотя глаза их никогда не перестанут видеть, как обезумевшие солдаты из Форт-Мида стреляют по всем встреченным чернокожим.
⠀
Элеонора поёт весну и балтиморская иволга высвистывает стакатто над извилистой Патапско, а жидкости внутри красного дуба рвутся вверх по пустым мертвым клеткам, вокруг которых прогрызают сложные ходы древоточцы. Ужасные воспоминания снуют древоточцами в вечнозеленых цветущих песнях Леди Дэй. Каждый раз, когда она поёт о любви, древоточец Уилбур Рич заходит в дом по-соседски да я на минуту твоя мама дома и не слушает что мамы нет дома и не слушает одиннадцатилетнюю Элеонору и не слушает не слушает.
⠀
В жизни Билли (Элеоноры) Холидей мало праздничных дней. Да, эта фамилия всегда звучала как издевательство, особенно когда белые мужчины в чёрных костюмах с пустыми, как лист бумаги, лицами, на которых проступали чернильные пятна злобы, начали преследовать её за песню. Элеонора пела ужас и страшные фрукты на пеньковых верёвках раскачивались на ветвях платанов, и голос становился потусторонним воем.
⠀
Элеонора поёт недолговечную весну и венок из розовых цветов кальмии в её волосах скукоживается и темнеет, опаленный смертью. Мужчины в чёрных костюмах пытались остановить песню и приковали умирающую Элеонору к больничной койке, запретили приходить к ней и включать ей музыку, но спетую песню не закроешь крышкой гроба.
⠀
О, да, мало было праздничных дней в жизни Билли Холидей.