Берег был их тайным альковом, сотканным из тьмы, морского дыхания и колеблющегося золота фонарей. Не ночь накрыла этот уголок, а бархатный полог, отсекающий всё лишнее, оставляющий только их двоих и мерный, ласковый шёпот прибоя. Фонари, невысокие и старомодные, стояли вдоль деревянного променада, как немые свидетели. Их свет не резал глаза, а стелился по мокрому песку тёплыми, аметистовыми лужами, дрожал в каждой влажной гальке и выхватывал из темноты лишь близкое: её блестящие от морской соли губы, его руку на его талии, сцепленные пальцы, отбрасывающие на песок одну общую, удлинённую тень.
Этот свет был союзником. Он не освещал путь вперёд — он освещал мгновение. Здесь и сейчас. Он играл в бликах на поверхности волн, которые накатывали, чтобы с шипением раствориться в световой кайме у самой воды, создавая ощущение, будто море само излучает тусклое, загадочное сияние. В отблесках на коже, на изгибе шеи, на ровных складках шарфа, которое теперь казалось не чёрным, а глубоким фиолетовым. Воздух был тёплым и солёным, густым, как невысказанные слова. Парили не крики не существуещих чаек в этом ужасающем месте, а тишина, нарушаемая только их приглушёнными голосами, смехом, который терялся в рокоте волн, и собственным громким стуком сердца, которое, казалось, билось в такт с всплесками где-то там, в тёмной воде.
Ту Тайм смотрел в чужие глаза как в первый раз, это были не просто глаза цвета глубокой ночи. В них, когда на мгновение ловили косой луч солнца, вспыхивала вселенная. Тёмно-синяя глубина мерцала россыпью медных искр, как далёкие звёзды в бархатном космосе. Вспышка, секунда золотого пожара в самой сердцевине бездны — и снова таинственный, непроницаемый сумрак, хранящий свет внутри. Как же ему хотелось в моменте просто схватить Гостя — носителя этих глубоких глаз, и просто поближе рассмотреть его лицо.
Было в этой картине что-то от старинной фотографии, от сновы: чёткий, почти театральный островок света, где они были главными актёрами, и бездна непроглядной, но нестрашной тьмы вокруг. Тьмы, которая хранила их уединение, обнимала со всех сторон, делая мир бесконечно маленьким и бесконечно ихним. Они могли стоять на границе, где тёплый свет фонаря встречался с холодным лунным серебром на песке, чувствуя, как два начала — земное и морское, тёплое и прохладное — смешиваются прямо у них под ногами. И когда Гость наклонялся к Тайму, его лицо, освещённое снизу этим тёплым, живым пламенем, казалось единственно реальным в этом тающем мире. Вся вселенная сузилась до ореола волос лохматого брюнета, в золотом сиянии, до пространства между двумя фонарями, где они были одни — просто два влюблённых дурака, что столько времени бегали от реальности, что не воспринимали очевидное перед своим лицом, что стремились избежать друг друга...на том самом берегу ночного моря, зачарованные музыкой волн и молчаливой песней света, рисующего вокруг них волшебный, непрочный круг, где когда-то они оба оба кричали: "ненавижу!"— не понимая что врут друг другу в лицо. Это был лишь короткий момент в их бесконечно долгой жизни.
Их связь была велика, настолько, что мало верилось, что два мужчины обсалютно противоположных могли иметь подобные чувства — любить друг друга. Это было что-то необычное. Что-то запретное. Ведь Ту Тайм убил своего возлюбленного ради второй жизни, из за давления культа, из за того, что он слаб.. но Гость смог понять его, и простить. А Гость в свою очередь погибнув на войне лишился жены и ребёнка, однако, он уже и не помнил их вовсе. Они были гораздо больше похожи между собой, чем кто либо, их связь, их судьба, что крепко спуталась друг с другом. Они оба — потеряли то чем так дорожили. Однако они оба не собираются упускать шанс на эту "запретную" любовь. Никого из них не волновало, кто посчитает их неправильными. Не нужно было слов, и так всё было понятно. Главное что они были вместе. Были друг с другом. Они будто дышали друг другом, и это чувство любви, что гланичило со страхом, было больно, но так прекрасно.