1832. …Первые десятилетия XXI века (по фиктивной хронологии Скалигера—Петавиуса) принесли с собой радикальные изменения в понимании войны, её сущности. Эти изменения можно суммировать в трёх пунктах: 1) исчезла чёткая граница между состоянием войны и состоянием мира, 2) исчезла чёткая граница между комбатантами и некомбатантами, 3) всё что угодно могло теперь стать оружием («оружеизация всего»). Война — этот «подлинный хамелеон», по выражению Клаузевица, — сделалась тотальной и невидимой. Главной проблемой в этот период было определить, что уже является войной, а что ещё нет, что уже стало оружием, а что ещё нет. Или, иначе, это вопрос о «где» войны и «где» оружия — вопрос метагеографии Духа, ставившийся тогда в отношении сонма различных феноменов.

Если бы гражданское население (да и часть «экспертного сообщества») заранее или хотя бы на ранних этапах было поставлено в известность об этих изменениях, такого массового урона, как в той же «авантюре с вирусом», можно было бы избежать (но неведение, конечно, выступало условием успеха этой операции). Чем раньше человеческие множества уяснили бы, что они все поголовно мобилизованы и принимают участие в войне нового типа, тем более морально подготовленными они были бы к её следующим фазам. Ведь «авантюра с вирусом» была ещё не самой разрушительной из этих фаз — главным образом потому, что её рабочий агент относился к области «неизвестного известного», а не «неизвестного неизвестного».

В те годы я продолжал работать над своей теорией пористой войны. Она уточняла и развивала положения уже существовавших на тот момент военных доктрин («сетецентрической», «неограниченной», «диффузной» войны и т.п.), отталкиваясь от наблюдений за трансформациями в природе Духа. Полковник Месснер считал, что третья мировая война («мятежевойна») будет войной психологической, но правильнее было бы назвать её пневмологической: психика лишь одно из измерений нового пространства битвы. Именами этих измерений являлись все старые и новые имена Духа. «Новый», постгегелевский Дух был Духом географизированным, он имел пористую структуру, и новейшие боевые действия велись непосредственно в открывшихся порах реальности.

Однако вскоре мне стало понятно, что теория пористой войны имеет больше описательный, чем предсказательный характер: чуйка многих военачальников того времени с лихвой заменяла им мои умозрительные конструкции… Моим ответом на эту прогностическую недостаточность стало то, что я тогда эскизно назвал теорией соединяющей войны. Основным понятием, вокруг которого строилась эта концепция, было понятие «неотклоняемого соединения» — соединения, от которого противник не в состоянии уклониться и которое запускает неостановимый процесс реструктурации его пространства смыслов, приводящий по длинной цепочке неочевидных следствий к желаемому результату (будь то нейтрализация или полная декомпозиция противника, смягчение вредных эффектов и пр.). В качестве архетипической модели такой войны мной был взят аккадский миф об Иштар — богине одновременно любви и распри. Под идеальным «неотклоняемым соединением» я in ultimo подразумевал неметафорическую оружеизацию любви, саму любовь как оружие — ранящее, связывающее, исключающее, иссушающее.

Я отдавал себе отчёт в возможных последствиях этой новой теории, которая могла быть применена как во благо, так и во зло. Однако моё плутонианское — исследовательское и воинское — «я» оказалось сильнее моего «я» сатурнианского, этического. Равным образом можно было бы сказать, что и своевременный учёт IT-корпорациями предсказаний, сделанных в теории операторной рекапитуляции, позволил бы крупному капиталу осуществить необратимое порабощение пользовательской массы. Схожие опасения, как мы знаем, не остановили её автора. Пускай этот известный исторический пример послужит не столько оправданием моего прометеевого хюбриса, сколько констатацией неотвратимости судьбы, единственный способ противостоять которой — это лишь незначительно сгибать и раздвигать её железные прутья.

(генерал Л.Д. Твёрдый, из предисловия к третьему изданию «Наброска теории соединяющей войны»)