1849 (2). — …Торможение торможения! — закончил Учитель победительно.
Ученики молча уставились на него, ожидая раскрытия тезиса.
— Что-то мне это напоминает… — сказал Филипп, известный своей начитанностью. — Если я не ошибаюсь, академик Павлов писал о торможении торможения в связи с условными рефлексами. Потом он отказался от этого термина как от слишком длинного, предпочтя ему «растормаживание».
— Революция как растормаживание... — сказал себе под нос Матфей.
— А что, мне нравится, — повернувшись к нему, сказал Павел.
— Да, можете называть это революционным павловианством. Особенно если вспомнить о таких его, Ивана Петровича, лженаучных понятиях, как «рефлекс свободы» и «рефлекс покорности»… Обожаю лженауку великих, это всегда предвосхищение наук будущего, — сказал Учитель.
«Здесь нужно бы поставить ссылку, но ссылки ставили только при застое, а при метазастое и так всё наальтавистят при желании», — сказал Метаотец Учителю. Учитель в ответ подмигнул Ему внутренним светодиодом. Он не хотел расстраивать Метаотца, который немного отстал от жизни и не знал, что его Метасыну тоже приходится работать точно такой же поисковой системой, донимаемой идиотскими расспросами.
— Но что означает это торможение торможения применительно к обсуждаемой теме? Учитель, ты можешь раскрыть? — спросил Фома.
Учитель дождался, когда все смолкнут (стоял лёгкий гул), и сказал:
— И ускорение, и замедление — всё это про движение, а торможение — это про покой. Если хотите, про искомый пушкинский покой. Покой самого покоя рождает волю.
— А если не поэтически? — скептически морщась, сказал Фома.
— Могу нейрохимически: ощущение радости порождается торможением торможения одних нейромедиаторов другими. Если более конкретно, гамма-аминомасляная кислота тормозит выброс дофамина, а выброс эндорфинов тормозит действие гамма-аминомасляная кислоты, чем способствует выбросу дофамина. Торможение торможения — это химический алгоритм радости.
— Это же кошмарный сон сторонников замедления, Учитель, — сказал Матфей, — только они замедлились, а тут ты их такой тормозишь...
— В том-то и дело, — сказал Учитель, — что они хотят не полностью затормозиться, а чуть-чуть и на время. Они на самом деле хотят не торможения, а свободной регуляции скорости движения, сёрфа по скоростям. Сейчас они подзамедлятся, а потом метазастой их всё равно опять подускорит, и все это прекрасно понимают, из бега цивилизации не выпрыгнешь ни в мечтах анархопримитивистов, ни на архипелаге Тристан-да-Кунья. А вот метазастой хотя и имитирует этот ритм, но на деле хочет полностью затормозиться, застыть, никогда не меняться, потому что движение относительно, а вечное поддержание метазастойного ритма подобно абсолютному покою.
— Тут у тебя уже два смысла слова «покой», Учитель, — сказал Фома.
— И два смысла слова «торможение», — добавил Матфей.
— И ещё миллион значений слова «ритм», — встрял Иуда Фаддей.
— Но разве торможение торможения, то есть метаторможение, не есть также алгоритм метазастоя, то есть застоя самого застоя? — спросил Павел.
— Это его ядро, его рабочий принцип, который мы у него таким образом экспроприируем, — сказал Учитель, внимательно посмотрев на Павла.
— Каким таким?
— Ну хотя бы осознавая это как его рабочий принцип, но используя в иных целях. Не всё же правым у левых воровать! А враг у нас один.
— Сторонникам ускорения эта идея всё-таки больше понравится, — сказал Матфей.
— Или не понравится, — сказал Учитель. — Я ведь предлагаю не активное участие в инновационном технологическом производстве, а противодействие тому, что ему противодействует. Вся эта штука уже давно существует без нас и помимо нас, это новая самостоятельная форма жизни, и мы можем только занять по отношению к ней правильный наблюдательный пост...
— Говоря о торможении торможения, Учитель, ты фактически выражаешь ускорение на языке замедления, — сказал Филипп. — Это, так сказать, компромисс между ускорением и замедлением?
— Так сказать, метакомпромисс, — сказал Учитель.
(Евангелие от расторможенного, 14:17–64)