1966 (2). — Ещё бы, — продолжил мою мысль сотрудник Музея поломок, — ведь это фанатичные приверженцы особой оптики знания, адепты культа прозрачного света. Они ставят всё ясное выше тёмного и всё отчётливое выше смутного.
— А что плохого в прозрачном свете? — как-то вяло ответил на нашу провокацию 𝔚.
— Ничего плохого, я сам люблю ясные прозрачные дни, — сказал я, со злой полуулыбкой глядя на сотрудника Музея поломок. — Проблема в том, что ясность и отчётливость — это определённые оптические характеристики, и для «аналитиков» эти характеристики, говоря по-ницшевски, наделены ценностью. Но, насколько я знаю, нигде в аналитической философии ценность этих оптических характеристик и ценность их антиценностей не анализируется.
— Ага, и даже сами учёные, на которых «аналитики» ориентируются, не всегда эти ценности ясного и отчётливого разделяли... — добавил сотрудник Музея поломок.
— Вот для этого мы учёным и нужны... — неуверенно вставил 𝔚.
— По-моему, здесь всё понятно, — сказал настоятель, который либо не заметил присутствия 𝔚, либо сделал вид, что не замечает, — культ ясного и отчётливого загоняет воображение в стеклянный дом, в оранжерею, где оно проявляется перверсивно, через все эти несчастные раздавленные улитки или корабли «Генералиссимус Сталин». Оранжерейное воображение может быть сколь угодно буйным, но оно не конструктивно. Это как арбуз без косточек. Мы в нашем отделе синтезируем летающих макаронных монстров, а у аналитических философов они остаются голой фразой.
𝔚 хотел что-то возразить, но у него, видно, не хватило духу. Тогда сотрудник Музея поломок решил сделать контрольный выстрел.
— Культ ясного и отчётливого — это просто сублимированный страх Большой Поломки, которую западная культура одержимо пытается исправить бесчисленными Малыми Починками. Страх Большой Поломки, как известно, заслоняет реальность Поломок Малых sui generis. Поэтому в мире аналитической философии никогда ничего не ломается: вагонетка всегда достигает поставленной цели, телепорт всегда функционирует исправно...
— В этом мире не только ничего не ломается, в нём вообще ничего не происходит, — продолжил я. — Это абсолютно завершённый мир, который можно только бесконечно прояснять. Попросту говоря — это мир англо-саксонской либеральной утопии.
Мы все замолчали. Краем глаза я увидел, как 𝔚 промакивает салфеткой губы и отодвигает от себя тарелку.
— Напрасно вы так, товарищи, — сказал он, вставая со стула, — я ведь занимаюсь аналитической технотеологией, и многие проблемы, о которых вы здесь говорили, мне близки и понятны. Кроме того, последнюю мегасекунду наш отдел работает над созданием метааналитической философии…
После этих слов 𝔚 резко замолчал, вероятно, ожидая от нас какой-то реакции. Реакция не заставила себя ждать, причём со стороны настоятеля.
— Мы были бы рады, если бы вы поподробнее рассказали о вашей новой разработке.
— В другой раз, — сухо сказал 𝔚. — Всем спасибо за пир.
На этих словах 𝔚 покинул столовую. Воцарилась тишина, которую мы не решались прервать, но вовсе не потому, что нам было стыдно. Внезапно в дверях столовой появилась вахтёрша — кажется, искала настоятеля. По дороге она, по всей видимости, столкнулась с сотрудником отдела анализа богов. Заметив нашу компанию, она покачала головой и сказала:
— Хорошего человека обидели... А ведь благодаря ему я смогла порвать с Церковью метасаентологии и заняться фитнесом...
— Да, ребята, некрасиво как-то вышло, не по-товарищески, — сказал настоятель, отдавая вахтёрше связку ключей. — Догоните своего металиберального коллегу, может, он и правда что-то интересное расскажет.
При этом настоятель указал взглядом на стоявшую в центре стола непочатую бутылку метапортвейна.
Нас не надо было долго упрашивать. Мы мигом повскакивали с мест и, схватив метапортвейн и гитару, бросились на улицу. Стоял ясный прозрачный день, 15-й день месяца шабан 1966-го года хиджры.