в детстве я до жути боялась темноты.
в старых квартирах выключатели находились высоко, и я до них не дотягивалась. и чтобы попить воды ночью, нужно было добежать из спальни в бабушкиной квартире по длинному тёмному коридору до не менее тёмной кухни. каждая такая перебежка была настоящим ужасом.

в последние месяцы я стала отмечать, как часто в работе говорю клиентам: «похоже, вы это не отгоревали». как будто сама приглашаю их зайти в ту самую тёмную комнату. не знаю, время ли такое, совпадение ли, но этого материала из непрожитого горя, непрожитой боли, того, что когда-то случилось и так и осталось лежать грузом, сейчас вокруг много.

и речь не только про горе в том смысле, в котором чаще всего его трактуют: как физическую потерю кого-то близкого. поводов для горевания и сожалений в нашей жизни больше, чем мы думаем и хотим. можно горевать по тому, как страстно хотели чего-то и оно не сложилось. по дню, который пошёл не по плану. по утраченному здоровью и времени, в котором ещё всё было впереди. по фильму, который смотрели впервые и больше никогда не посмотрим с теми же чувствами. по отношениям, которые закончились давно, просто мы пока себе в этом не признались.

но горевать по таким «пустякам» почему-то не принято. зачем сейчас плакать, если оно прошло. что это даст, кроме опухших глаз и заложенного носа. знали бы вы, как часто я слышу фразы: «я не хочу плакать, потому что потом не остановлюсь» или «я не понимаю, какой в этом смысл». за ними прячется попытка не заходить в комнату, в которой неизвестно что ждет. и страшимся мы не самого переживания, а того, какими мы в нём окажемся: жалкими, заброшенными, униженными, зависимыми, отвергнутыми и одинокими, не справляющимися так, как считали, что надо справляться, нытиками и хлюпиками. само по себе эмоциональное переживание не является самоцелью. это скорее окно, через которое становится видно что-то про себя, что обычно удаётся не замечать. этой встречи с собой в таком виде мы и избегаем.

и у этого избегания есть понятная причина. кто-то рядом, чаще всего самый близкий, нам эту боль и причинил. или не выдержал нас такими, как есть, запрещал чувствовать, говорил: «не злись», «не реви», «тебе не больно». а возможно, вообще никого рядом не было и мы справлялись сами, как могли. то, какими мы боимся себя увидеть, часто не наша собственная мысль о себе, а взгляд этого «кого-то», который мы приняли за правду. поэтому темнота помнится именно такой: местом, где остаёшься один с чем-то невыносимым, и не очень верится, что может быть по-другому.

вот за что я люблю терапию, так это за то, что в эту тьму можно зайти не одному и быть увиденным добрым взглядом.

и всё же заходить страшно, а под отказом это делать почти всегда лежит запрос на гарантию, что это точно поможет, что потом отпустит, станет легче, а не хуже. что то, что обнаружится, окажется посильным, а не огромным монстром. это одна из тех экзистенциальных штук, с которыми приходится считаться: узнать, что в темноте, можно только зайдя.

а если не заходить, не проживать своё личное горе, оно никуда не девается. копится и давит фоном. превращается в усталость, которую не объяснить, в тревогу без причины, в напряжение, которое не отпускает и оседает в теле. непрожитое не растворяется само. оно остаётся в этой комнате и ждёт.

в детстве я боялась не темноты, а того, что в ней пряталось.