Продолжаю думать про фотографию в комиксе. Помимо юмористических фото-вставок есть еще очевидные «информационные», преимущественно в нонфиках или около-нонфиках, например «Родине» Норы Круг, «Перешейке» Ханнерийны Мойссейнен (пусть про этот комикс говорят чаще) или любимой «Алисе в Сандерленде» Брайана Тэлбота. Но вечно лучший пример фото-вставки прячется в конце «Мауса» Арта Шпигельмана. И меня при первом прочтении он просто размазал по столу. И при втором. Да и при третьем.

С самого начала книги мы знаем что Владек Шпигельман переживёт Аушвиц. И потом почти 300 страниц знакомимся с ним как с неидеальным героем, со всей его мелочностью, расизмом и невыносимым отношением к близким, которые уравновешиваются предприимчивостью и умением сделать всё ради спасения. В первой половине «Мауса» это создает подчас дискомфортный юмористический контраст с нарастающим адом. Но вторая книга это уже чистое путешествие через разные круги этого ада — Аушвиц, «марши смерти», тиф. И всё это время, всю книгу мы видим Владека под маской антропоморфной мыши (про это другой великий момент). Но когда он наконец-то выживает и оказывается в безопасной Швеции, он идёт в фотоателье и делает постановочный снимок в эрзац-лагерной форме, тем самым хоть как-то возвращая себе себя из этого кошмара. И Арт вставляет эту фотографию отца на одной из последних страниц «Мауса». И мы впервые видим того самого настоящего живого человека, с мышиной ипостасью которого столько пережили, удобно проецируя себя в книгу. Но на фотографию спроецировать себя гораздо сложнее, и вдруг как домино, страница за страницей к началу, книга перестает быть просто про Владека Шпигельмана, а становится про того самого, живого и настоящего Владека Шпигельмана.