и лучше бы бутхилл ушел. потому что поток его мыслей не прекращается, вынуждая мальчика раскрепоститься в его руках, в его словах, в его взгляде.
    и если минутами ранее он боязно отползал назад, то теперь протягивает ломкую тонкую ручку. дрожащую. такую жалкую.

но об этом не думает новоиспеченный друг, когда, встав на ноги, выбивает из одежды крупицы пыли, и смело — доверительно — хватает чужую ладонь своей, и тянет на себя, помогая мальчику встать.
    ноги онемели уже в привычном положении, потому аргенти словно учится заново ходить: неудобно топает голыми ножками по шершавой поверхности и пару раз по очереди сгибает ноги в коленях, вспоминая, что эти конечности принадлежат ему.

бутхилл не торопит. только задумчиво сузив глаза, тупо глядит в пол. а затем снимает свои башмачки, настойчиво поставив их перед аргенти.
    и он понимает — спорить бесполезно. юноша всё равно добьется своего. и в кого он только тапой упрямый?

потому в небольшой деревянный домишка они неспешно идут под руку. аргенти обеспокоенно оборачивается каждые три шага, а бутхилл понимающе и ободряюще поглаживает его ладонь в своей большим пальцем, мол, пока ты со мной, тебе ничего не угрожает.

    — только ты сильно не шуми, — предупреждает он, садясь на колено. снимает с него обувь, оставляя её на крыльце. — у меня мелкие сестрички спят. такие истерички, просто жуть! грэй их едва успокоил.

кто такой «грэй» уточнения не стоит. бутхилл знакомит аргенти с ним прямо на пороге, и тот обеспокоенно жмется к чужой спине. внутреннее негодование просачивается в дрожи: слабые пальцы крепко держутся с чужими в прочном замке, а тонкие ноги дрожат, будто уже готовы унести владельца подальше отсюда.
    и он рвется — сбежать или остаться — но мягкий тембр голоса опекуна новоявленного друга вынуждает его успокоиться, а бутхилл, что ровно объясняет — этот человек тебе не враг — аккуратно поглаживает его по волосам, возвращая в реальность.

но аргенти всё равно заискивающе оглядывается на мужчину, пока они с бутхиллом не испаряются за дверью.

    — я наберу тебе воды, а ты сиди здесь, никуда не уходи, — говорит он, скрываясь вместе с небольшим тазом и до чего же быстро возвращается. аргенти едва ли успел осмотреть помещение, нервно стискивая в пальцах подол длинной рубашки.

под чужим руководством мальчик садится на пол и сильно жмурится, когда чужие руки хватаются за небольшой ковшик, и прохладная вода льется ручьём по его волосам, оплетая дрожащие плечи и впитываясь в одежду.
    бутхилл пробует ещё несколько раз, помогая себе второй рукой, аккуратно прочесывая запутавшиеся волосы. а затем, когда парниша перед ним перестает дрожать, прекращает, доверяя действие ему.

    — я вернусь за чистой одеждой. никто не смотрит, и я тоже, так что сними с себя эту тряпку и умойся, ладно?

его одежда ему большемерит, но то неудивительно: мальчик тоньше смерти, а бледная кожа его розовата от непривычно обжигающих лучей, потому, накормив его, бутхилл набухивает аргенти на голову свою шляпу, снова вытаскивая на улицу.
    
    — а ты, — вновь начал он, неспешно идя по неизвестной дороге. самодельная махорка мама оказывается меж зубов. — вообще ничего не говоришь. как зовут-то хоть?
    — аргенти. можно генти.

выходит по слогам и хрипловато. но бутхилл не смеется. только переводит улыбающиеся глаза на него, а когда те достигают цели: он повёл их к небольшому ранчо его семьи. здесь под навесом отдыхают утомленные овцы, коровы и лошади. в общем-то, всё их стоило. они любопытно оглядывают мальчиков, но затем лениво опускают головы на свежее сено, удовлетворенно прикрывая глаза.
    дневная прохлада тенью заползает под одежду, окончательно баюкая и этому чувству сложно сопротивляться, потому что бутхилл знающе укладывает друга рядом — прямо на траву.

и его словам хочется верить. он неторопливо объясняет тонкости жития на ферме, и так искренне и нежно, должно быть, никто никогда не любил свою родину, потому что он вещает об каждой крупице так восхищенно и любяще — аргенти слушает его, не перебивая, и забивается под бок, засыпая вместе с живостью вокруг.