— тебе правда нужны объяснения каждый раз, когда я решаю рискнуть жизнью ради тебя? — гриффит вновь улыбается. холодно и безразлично.

будто и не он вовсе минуту назад заходился в искреннем хохоте, словно нашкодивший мальчишка. лишь гатсу так легко сходило с рук взывать в ястребе ребячество. ему не нужно было кидаться в птицу камнями, целый день целиться ему в крылья, подзывать лестью. порой он сам не замечал, как горделивая сволочь сжималась комком снега в огрубевшей длани.

спокойствие вместе с ветром обволакивает их обоих, селится едва слышным шелестом в бездушном камне. даже мрамор кажется теперь не таким холодным и твердым. гатс чувствует себя ребенком, задающим глупые вопросы о самых обычных вещах, но отчего-то вслед за этим его гордость не желает визгливым голоском заявить о том, что ее уязвили. гриффит тихо вздыхает, его глаза смеются и глядят то на гатса, то на бескрайнее небо. светлые ресницы кажутся золотыми, изогнутой тенью опускаясь на щеки. молчание не сможет стать пропастью, что разделит их сейчас.
что это? неужели это и есть счастье?

странные, нелепые чувства ворочаются в груди, но не кажутся ни холодными, ни пустыми. словно хорошие пряности, они едва ощутимым привкусом оседают на языке, норовя вот-вот превратиться в слова, чуждые доселе грубоватой наемнической речи. непоколебимые каменные своды не в силах понять, не в силах принять этого тепла, что маленьким солнцем вспыхнуло в их молодых сердцах.

— да нет, просто… — смущаясь, гатс не знает, куда деть взгляд.

небеса слишком высоки для тех, чья сила не мечта, а месть. он не смеет тревожить их попусту, и потому глядит лишь на их отражение в глазах гриффита. смелых глазах, что готовы бросить вызов самим небесам, самой судьбе. из миллионов смертных гриффит один способен менять свою и чужие жизни, вырывая их из десницы господней.
гатс открывает свой единственный глаз, пытается, жмурясь, закрыть его ладонью от беспощадного полуденного солнца. они никогда не закончат этот разговор. лишь потому, что ветер решил унести за собою все заготовленные слова.

***

фемто — так звучит неизбежность. острый клюв сокола вонзается в сердце пса, пока пес терзает крылья птицы. людские вопли сливаются в одну мольбу о пощаде, слезы смешиваются с кровью. в аду рождается ангел. платой за его жизнь будут тысячи смертей. чьи-то крохотные мечты, чьи-то непримечательные души сгорают, отданные одному большому костру.

«я хочу крылья»

он не остановится. пути назад нет и никогда не было. глупцы, они поверили в то, что смогут следовать за его мечтой, что смогут жить благодаря его мечте. твои крылья будут сотканы из нитей их оборвавшихся судеб, белый сокол. твое небо будет алым, окрашенное их кровью. гриффит больше не кажется сошедшей в мирскую жизнь легендой — он будто никогда и не был человеком. их глаза были слепы, их уши были глухи — они не смогли заметить этого, когда еще можно было спасти свои души.

у гатса нет мечты, ведь мечта несет за собою ответственность. он предпочтет ей ненависть и месть. это грубое первобытное пламя не затянет в себя огоньки чужих надежд, оно никогда не сможет их принять и сгубить, став новой всепоглощающей, разрушающей мечтой. оно раскалит камень человеческого сердца и опалит крылья белого сокола.

гатс больше никогда не пойдет за светом улыбки гриффита, ведь гриффита больше нет. есть фемто. так звучит неизбежность. так звучит горечь. таковы на вкус боль и отчаяние, что раньше слезой собирались в уголках голубых глаз.

гатс загрубевшими пальцами втирает слезы в темные ресницы. ему не хочется возвращаться ни в один из миров — грезы, как и то, что находится под властью неба, слишком жестоки для тех, кто пытается идти наперекор судьбе.