моё счастье и удача в неведении аргенти. я подступаю к нему и прижимаю к стене. грудь к груди, бедро к бедру. он даже не сопротивляется. если я сейчас достану пистолет и приставлю к его виску, то аргенти не шелохнётся, продолжая стоять и идиотски улыбаться мне. некоторые писатели используют для описания поцелуев слова «впиваться в губы». это как нельзя лучше подходит к ситуации. я искусываю его губы в кровь, чтобы ему было как можно больнее, но аргенти и не чувствует, думая, что это искренняя ответная любовь с моей стороны. меня будет терзать совесть за причинение телесной боли другому человеку, но это потом. он целует меня в щёки, оставляя кровавые разводы на белой коже. аргенти точно болен — не может человек так беззаветно отдаваться другому. спустя некоторое время я отступаю. он обезумевшими глазами смотрит на меня и утирает носовым платком кровоточащие губы. радость его слышна даже в дыхании. интересно, если я разобью ему голову об стену, он будет так же рад?
— теперь не скажу.

      он стал «жертвой». теперь он тоже виновен. я его решительно ненавижу. я столько хлопотал, чтобы вызвать в нём зависть к себе и выработать ревность к полноценной семье, но вызвал только зависть к семте и выработал ревность ко мне. я бы разглядел в нём это, если бы не вера в то, что в аргенти есть следование хотя бы некоторым заветам христа. я сам виноват. не стоило выпытывать у него покаяние.

— я с самой первой встречи, ещё тогда, в дверях церкви, к тебе что-то чувствовал. знаешь, как я обрадовался, когда увидел тебя вновь? ты мне стал как рассвет утренний, понимаешь? — выдыхает аргенти, — любишь ли ты меня в ответ?

      мне вдруг в голову приходит мысль. над аргенти даже и стараться не надо — вот он, стоит, облизывает губы, бери и мучай.
— даже не знаю, — я играю хитреца.

      аргенти подходит ко мне, берёт кисти и целует. фаланга за фалангой, костяшка за костяшкой. теперь и руки мои окрашены местами в красный.
      спустя время, сижу на стуле. опять. уже пастырь сидит напротив меня, на моей кровати. мне не страшно то, что сейчас было. я безбожник, хоть и соврал об этом аргенти. мне не страшны адские муки, а за грехи стыдно лишь из-за человеческой совести, никак не из-за угрозы страшного суда. я не верую. не потому что бог разочаровал меня, просто не верю, потому что предпочитаю полагаться на себя. и несмотря на это, я отчего-то чувствую себя словно бы крестом, который несут на плечах два мученика. словно одна казнь на двоих.
      а аргенти свято верит, хоть и наврал мне про свою безбожность. мы обманули друг друга. я я чувствую, что аргенти тоже это понимает. он стыдливо опускает глаза в пол, и прекрасно понимает, что во всём вина только его, потому как я не сделал ни шагу самостоятельно, лишь подчинился его желанию. за исступлением непременно следует боль и муки. всегда. нельзя не платить за счастье. у аргенти вид, будто он проснулся с похмельем и сейчас выслушивает, что натворил во время попойки. а ведь любовь и впрямь порою пьянит. мне ли не знать.

— смертный грех, противозаконный, — сдавленным голосом шепчет он.
— да. и если об этом кто-то узнает, то тебя разжалуют, не успев возвести в пастыри, и нас обоих заключат в камеру, — сухо говорю я.

       я вижу, как в нём борется вера в бога и вера в то, что я люблю его.