мы просидели до вечера, болтая о всякой бытовой чепухе. наконец, когда солнце уже подошло к закату, сандэй встал и начал прощаться.
— пора, как говорится, и честь знать. аргенти, ты не пойдешь к провалу, как уже сказал. а ты, бутхилл?
— не знаю, может и подойду вскоре. надо гостей сперва выпроводить, — с угрюмой иронией сказал я. аргенти и ухом не повёл.
как только сандэй вышел из комнаты и закрылась дверь, я повернулся к аргенти.
— ну?
— чего? — удивился он.
— ты уходить собираешься?
аргенти запротивился, делая вид, что вообще не понимает, зачем ему уходить. он быстро затараторил какую-то речь о негостеприимстве, упомянув содомский грех. я поглядел в окно. солнце уж зашло за горы, тонкой короной обрамляя верхушки хребтов. я понял, что идти к провалу уже поздно, и тяжело упал на стул рядом с митрополиом… пастырем! значит, придётся раскрыть тайну.
— ну?
— что опять «ну»? — всполыхнул аргенти.
я понял, что напором из него слов не вытащить. надо действовать мягко и деликатно, по возможности повторяя его манеры. в комнате воцарил полумрак. удивительно, как быстро темнеет летом. мы несколько минут сидели молча.
— слушай, ты извини меня уж, что я вчера тебя оттолкнул. я ж не со зла, от неожиданности, понимаешь? — начинаю стелить я.
аргенти подаётся ко мне всем корпусом, зачарованно глядя на меня. от такого взгляда, наверное, любая дама в него влюбится. становится даже приятно, как минимум, от самого факта, что на меня можно так смотреть.

— мне, конечно, приятно, что ты считаешь меня своим другом, даже не представляешь как, — бог ты мой, неужто я такое говорю, пусть и в ложь? ай, да как я хорош в обмане! — ты мне можешь открыться решительно во всём, что тебя волнует.
мальчишка робко улыбается. я не могу его называть мужчиной, или хотя бы юношей, особенно сейчас. я чувствую и вижу, что его психика сейчас крайне прозрачна, и мне достаточно всего одного слова или жеста, чтобы он выдал мне абсолютно все секреты, что лежат на душе. я тянусь к нему и беру за руку. на его глазах блестят слезинки. если его признание не будет стоить того, чтобы я пропустил встречу с семьёй и выслушал его слёзы, то, наверное, выпью яду.
— ты как дракон из средневековых легенд. с тобой просто рядом стоишь, уже жарко, а если полюбить, то вообще будто в кипятке умыться, — говорит он мне дрожащим голосом.
я молчу. я предполагаю, что он клонит к любви к какой-нибудь грешнице, но перебивать его не смею, вдруг опять скажу что-то не то.
— я страшно согрешил, когда влюбился, — и тут в моей голове начинает складываться картина, но я неверующе смотрю на аргенти. он сглатывает ком в горле и шепчет мне страшные слова.

вот так. как снег на голову. ну, достойная альтернатива пузырьку с ядом. я пытаюсь найти в глазах аргенти хоть каплю шутки, но он смотрит абсолютно серьёзно. я отпускаю его руку, прикрываю глаза, и откидываюсь на спинку стула. тяжело. главное, сейчас опять не оттолкнуть его от себя, иначе получится противоречие своим же словам.

— ты шутишь, — бросаю я.
— никак нет. я даже не посмею каяться за это, — он не думает о своих словах. наверняка пьян вусмерть, или не в себе.

я встаю и прохаживаюсь по комнате. надо открыть окно. аргенти вскакивает вслед за мной.

— ты же никому не скажешь? — к нему вроде как вернулся рассудок, если когда-то тот и бывал в буйной голове. он боится.

      аргенти не открыта одна страшная тайна. люди всегда считают жертву повинной в своей беде. если жену избил муж, то значит она была непослушной и спровоцировала. если вор украл кошелёк у купца, значит купец недостаточно следил за своим богатством. если в грешника влюбился мальчишка, значит грешник сам подтолкнул мальчишку на грех. а я ведь ненавижу мальчишку, и даже не думал толкать его на это. кого-то другого, какую-то моложавую девушку — да, не скрываю, было. но никак не аргенти, который стоит напротив меня, и ему одновременно страшно от возможного наказания, и необычайно радостно от открытия своей души мне.