аргентхиллы.

— я вот одного не пойму — если бог есть, и бог милостив ко всем, то отчего умирают в муках женщины и дети? отчего существуют неизлечимые болезни и войны?
мы опять сидим в моей общажной комнате. почти уже ночь. аргенти опять пришёл сюда под неведомым предлогом. опять я сижу на неудобном стуле, а рядом расхаживает он и выдаёт все свои мысли. и опять у меня не поворачивается язык его выгнать.
— божественный замысел непостижим, — тихо отвечаю я, и аргенти продолжает роптать на бога, не встречая никаких преград с моей стороны.
может, бог не милостив вовсе. зачем было создавать мир и людей в нём? бог создал человека по своему образу и подобию. человек эгоистичен и корыстен. значит ли это, что бог создал мир лишь из скуки? так, просто понаблюдать за развитием судеб и посмеяться над горестями людей. может, быть всемогущим невероятно тоскливо, и существует лишь одна отрада — наблюдать за немощными людьми. был бы я богом, поступил бы я по-другому?
я высказываю свои мысли кроме последней, скорее случайно, бормочу себе их под нос. аргенти тут же подскакивает, глядя мне в глаза.
— что ты сказал? — с придыханием переспрашивает он.
— бог эгоистичен и корыстен, — повторяюсь я.
аргенти хватает меня за руки, и с такой надеждой и радостью смотрит на меня, будто ещё чуть-чуть, и он кинется мне на шею, называя своим самым верным другом.
— ты! ты такой же, как я! — восторженно говорит он.
— какой ещё?
— тоже безбожник!
мне на ум приходит недавний случай, точь-в-точь похожий на этот, только наоборот. я щурю глаза, и коротко, лаконично говорю:
— что?
— ты тоже не веришь в бога! а я с недавних пор так согрешил, что верить мне никак нельзя, я… я… а, впрочем, неважно, — не похоже, чтобы последней фразой он решил распалить моё любопытство, наоборот, стушевался и затих.
— генти, ты в своём уме сейчас? — я прикладываю ему руку ко лбу. жара нет. — ты приходишь ко мне без предупреждения, мелешь какую-то чепуху, а потом кричишь, что ты безбожник, и ещё меня под это хочешь увязать, а я, к твоему сведению, в бога верую. у тебя всё хорошо? — я спрашиваю это как упрёк, но он, очевидно, воспринимает как искреннюю дружескую заботу.
— всё в порядке, да, конечно, — он хлопает глазами и учащенно дышит. аргенти продолжает романтичным шёпотом, — бутхилл… знаешь, ты, пожалуй, мой самый лучший друг за всю мою жизнь. меня, кажется, никто так не понимал, как ты.

он смотрит мне в глаза самым невинным и чистым взглядом, какой только способен выдать. а потом резко припадает губами к моим кистям. я тут же его отпихиваю и вскакиваю со стула.
— я тебе очень сочувствую, если ты решил во мне поискать своего лучшего друга. пойди прочь, иначе я на тебя донесу.
аргенти трясёт. он виновато смотрит на меня и уходит, спросив напоследок, может ли он прийти завтра. я слишком зол, чтобы ответить ему. на руках чувствуется жжение, будто их опалили огнём. мерзость.
возможно, стоит отложить хлопоты с семьёй, зажать аргенти в углу и, наконец, дать ему возможность мне покаяться. не могу спокойно жить.

***

спустя несколько дней аргенти является ко мне. опять. слава богу, с ним приходит сандэй. я надеюсь, присутствие ещё одного священнослужителяя не даст аргенти опять вести себя так странно,.
— меня произвели в пастыри! — восклицает он с гордостью.
я рассаживаю гостей и наливаю им чая. сандэй насмешливо хмыкает.
— и что тут радоваться? ты в форме митрополита был чем-то особенным, эдакой диковинкой. а сейчас что? все в ризах ходят, вы с ними и сольётесь.
— а я всё же считаю, что ризы мне страсть как пойдут, — мечтательно заявляет аргенти.
— о, я надеюсь, матушка уже в курсе о твоем повышении, и очень рада этой новости, — зло подшучиваю я над ним. мы с сандэем смеёмся.
— да что вы так злы, негодяи, — обижается новоявленный пастырь. — я вообще постараюсь матушке на глаза не попадаться, покамест не пойдет слух.