за холмиком, едва стоявшим,
жилище тихо притаилось.
и под напором не стихавшим
оно едва не развалилось.

там, у разбитого окна,
ждала она, не уставая.
едва жива, почти одна,
сидела девушка слепая.

она ждала который год,
в мороз, в метель, в грозу и в холод,
она ждала, что он придёт
к ней, пересиливая голод.

что он придёт назло войне,
назло вражде и всем запретам.
осколком ранившись в окне,
он дал ей твёрдые обеты.

и ближе к вечеру стихия
людской вражды угасла вновь.
вдали снаряды ещё выли,
но ожила её любовь.

и своенравными шагами
приблизилось её спасенье.
продрогшими в мороз устами
она звала успокоенье.

она ждала его, таясь,
но вот он! не сдержавши вздох,
он прокричал ей: "russisch schweine!
скорей, скорее, hände hoch!"

и он вошёл: как демон стройный,
как ангел словно он красив,
с душой холодной и спокойной.
он чудом лишь остался жив.

взглянув в глаза её слепые,
не смог он не сдержать тоски.
но раздались слова стальные,
и властным взмахом той руки,

руки, которой он когда-то
её так нежно обнимал
ещё до клятвы стать солдатом.
камрадам властно приказал:

"во имя фюрера, уйдите
и не срывайте мне допрос!"
ушли с поклоном. "отойдите,
но не пугайтесь моих слез!"

и тлели угли в русской печке,
прижал он ствол к родному лбу.
он выстрелил, - и вот - осечка.
"mein gott! иначе не могу!"

она уверенно держалась,
смотря в пугающую мглу.
она любила и сдавалась,
прижавшись к мрачному углу.

рассвет далёкий приближался,
камрады стали друга звать.
унтерштурмфюрер не решался
родную душу расстрелять.

назад ему оборван путь,
как он противился себе!
едва ли он успел вздохнуть,
у ног солдата замер труп.

солдата ненависть сковала,
он для себя берег патрон.
деревня русская пылала,
рядом с любимой пал и он.