григорий печорин/грушницкий.

право слово, найти умения более раздражающего, чем умение плести языком, нельзя, но, тем не менее, оно почему-то всех прельщает и очаровывает. как была бы хороша жизнь, если бы спартанская лаконичность возымела власть над всеми языками мира.
грушницкий битый час ходит, прихрамывая, по моей комнате и разглагольствует о боге и возмутительном безбожии современной молодёжи. он напросился ко мне под предлогом распить чудеснейшую бутылку вина, которую выторговал на базаре. более отвратного вина я в жизни не пробовал, потому что оно было разбавлено речами грушницкого. когда в нём проснулись мысли о грехах других? где тот зацикленный лишь на самом себе мальчонка?

— и самое главное! — он размахивает руками, — что и мы с тобой так же греховны по своей сути, понимаешь? и мы с тобой!

если убрать из речи повторы, то его, наверное, ещё можно будет слушать. хотя, грушницкому это и неважно. он абсолютно не обращает внимания на то, что я его не слушаю. надо было давно его выгнать, но прервать этот поток мысли кажется мне делом невозможным.
— это первородный грех, пошедший ещё от евы и адама…

на тумбе около моего кресла стоит корзина с яблоками. насколько символично будет кинуть в грушницкого это самое яблоко, и поймёт ли он, что в моём эдемском саду он равен первой грешнице?
тьфу, и на меня перекидывается эта привычка к поэтичности.
— вот сколько на твоей душе смертных грехов? — вперившись в меня взглядом спрашивает грушницкий.
— я на исповеди? — удивлённо поднимая брови задаю я вопрос в ответ.
— нет, но всё же, — он наконец-то садится в соседнее кресло и склоняет ко мне голову, — не во всём же признаешься священнику, тебе не кажется? стыдно, наверное признаться в похоти или зависти, а может и в чём-то не смертном, но грешном? или вот в противозаконном?

ребусы какие-то, шарады. мне какое дело до его грехов? я о своих-то думаю с мучительными терзаниями и краснеющими от стыда щеками.
— уходите уже, вы мне в край надоели. ни вы, ни я не священники, поэтому смысла каяться нет, — обращение на «вы» как символ холода. интересно, он об этом задумается?
— а как же… — начинает грушницкий.
— если вы сейчас не выйдете, я пущу вам пулю в лоб, — припугиваю я его и кладу руку на бедро. испуганный грушницкий вылетает из комнаты, похоже, даже не обратив внимания на отсутствие пистолета у меня.

завтра он опять придёт. придумает какой-нибудь глупый предлог, и будет сыпать своими монологами и ждать от меня ответа. какой смысл каждый раз приходить к человеку, который всем своим видом говорит о том, что не рад пришельцу. так, пожалуй, делает только влюблённый кавалер, пытаясь из кожи вон вылезть, только бы понравиться девушке.

***

у меня, верно, есть дар предсказания. грушницкий явился как снег на голову. я уж думал и впрямь выйти к нему с пистолетом, но он, верно, испугается и закричит. одевшись, я отворил дверь.
— что надобно?
— ты пренепременно должен познакомиться с лиговскими, — с счастливейшей улыбкой заявил он мне.
— я пренепременно должен познакомиться с хорошим сном.
— извини, — он улыбается как нашкодивший школьник, — сегодня такое восхитительное утро, что я никак не могу наслаждаться им в одиночку.
— иди-ка княжне такие стихи сочиняй, — я уже было пытаюсь закрыть дверь, как грушницкий подставляет сапог и вытаскивает меня за плечи из комнаты.
— полно тебе дома сидеть, — он подхватывает меня под руку и тянет за собой, — посмотри на свет хоть.
я даже опешил от такого и покорно пошёл за ним. грушницкий идёт по улице и полушёпотом описывает мне, как хороша мери.
— и знаешь, её глаза, её бархатные карие глазки…
он говорит таким невинным тоном, будто и позабыл, кто подкинул ему такой эпитет.
— так погоди же, у неё вроде светлые глаза? — внезапно вспоминаю я.
грушницкий оборачивается на меня. на его лице выражается просто невероятное сочетание удивления и чего-то похожего на страх. я, еле сдерживая смех, говорю ему:
— ну, ничего, mon cher, память человеческая несовершенна, бывают иногда проблески маразма.