спойлер может быть, так как эта сцена из общего текста мне не нравится и находится на грани удаления.

Но иногда у Бутхилла бывает смутное предчувствие какой-то страшной опасности, грозящей всей их беззанозной и совершенно крошечной дружбе, о которой даже никому не расскажешь – нечего. Нет, она проживает свою жизнь не первое десятилетие, и говоря уже языком честным, никогда её Церковь сильно не волновала, потому она уже, только услышав о ней, думает о волне. Волне, которая смоет их с поверхности земли, унесет больше, чем та, что в свое время смыла мир тяжких корсетов.
    Впрочем, и в ту эпоху гибнущим поколениям казалось, что с ними гибнет цивилизация.

    Волны лениво лизали песок, оставляя на нём тёмные, влажные кружева, напоенные сладким запахом магнолий, тубероз и резеды. Бутхилл мерно чеканила шаг в своих высоких сапогах по кромке прибоя, то и дело отступая, когда особенно наглый вал подбирался к голенищам, так, будто всё здесь до мельчайшей песчинки принадлежит ей. Она остановилась, уперев руки в бока, и с чувством глубокого удовлетворения втянула солоноватый ветер, глядя на бескрайнюю черноту горизонта, будто взор ей загородило могущее крыло смоляного ворона, а разноцветные пятна перед крепко сжатыми глазами пытаются натянуть себя на звезды.
    А все-таки приятно погулять иногда в теплый лунный вечер, откидывая беспощадную природу взором из-под прикрытых ресниц и беседовать вполголоса о чём только можно, поглядывая на освещенный серебряным светом божественный профиль такой девушки.

    — Как здорово гулять по ночному берегу в компании джентльмена, — она обернулась и насмешливо приподняла большеватую на неё шляпу, разглядывая спутницу, которая бок о бок с ней ступала босиком по мокрому песку.

Аргенти ахнула от неожиданности, когда к ней обратились. Её чешуйчатая кожа странно мерцала в тусклом свете луны, переливаясь перламутром. Она смущённо улыбнулась, поправляя влажные волосы, которые ветер растрепал по плечам, и заискивающе опустила глаза, но не смочь долго притворяться скромной, подняла взгляд, наполненный искрами, что то и дело лопались в безмерной зелени.

    — Я хорошо сыграла роль джентльмена? — вскрикнула она.

Бутхилл фыркнула, фамильярно хлопнула Аргенти по плечу, отчего та чуть не пошатнулась, и довольно хмыкнула.

    — Не то слово! Сегодня ты показала себя прекрасным рыцарем.

Аргенти вмиг распрямила плечи, её глаза засияли от похвалы. Она засмеялась — звонко и удивлённо, будто сама не ожидала, что способна на такое. А затем, словно вспомнив про манеры, прижала руку к груди, слегка поклонилась, изображая галантного кавалера.

    — Это прекрасно! Спасибо вам, Бутхилл.

Девушка смеётся, но внезапно ощущает себя птицей в золотой клетке, и если она такова, то определенно не какая-нибудь миленькая пташка с певчим голоском, что невинно хлопает глазками-бусинками и любопытно исследует чересчур большой мир вокруг себя, а какая-нибудь ворона, если не сорока, которую позолоченные прутья то и делают, что щемят. Ей повезло, что она достигла своих окончательных размеров, иначе приняла бы форму собственного дома. Она то и делает, что противно каркает, мешая своей хозяйке а та, если не глуха, то определенно глупа и незрела – иначе можно счесть бездействие и хладнокровное спокойствие за издевательство.

Но эта мысль, острая и колючая, подобно рыбьей кости, застряла где-то в горле и не успела разрастись до настоящей обиды — ветер с моря шевельнул влажные пряди у виска, и Бутхилл вдруг расслабила плечи, точно скинула невидимый груз. Она перевела взгляд с тёмной воды на спутницу, и в глазах её вместо прежней колючей настороженности залегла ленность, с которой взрослые смотрят на детские шалости.

Она остановилась, носком сапога чертанула по мокрому песку замысловатую дугу, и чуть склонила голову набок:
    — Аргенти, тебе нравится море?

Аргенти вздрогнула от неожиданности — она заворожённо следила за тем, как лунный свет дробится на мелкой ряби, катаясь на мелких волнах, но неспособные от них отделиться, упасть и расшибиться.

    — Даже не знаю, — протянула медленно, подползая извечно влажными пальцами куда-то в область сердца, скорее не понимая смыслов, что слетели с её губ. Это так странно, ведь только вчера она взорвалась бы в ответ на этот вопрос, приговаривая, что никогда не променяет безмятежную гладь на жесткий асфальт, хватающую за загривок пыль. — Я провела там всю жизнь, не ведая радостей и красот удушливой земли, и не могу ненавидеть дом. Простите меня за это.

— Ну, в конце концов, ты такая же человеческая женщина, как и я, — хмыкнула ковбойша.

Бутхилл, в принципе, и не ожидала подобного спокойного ответа, хотя наверняка дельного и едва разрушимого – стоит только тыкнуть амфибии в плечо тонким длинным ногтем, так та непременно развалится на тысячи частей, тогда ей то и останется, что запереться, подобно часовщику, собирая подругу, будто пазл, и даже не заметит, как жизнь пройдет мимо неё.

Бутхилл удерживает в себе иррациональное желание
прикрыть внезапно тяжелую голову рукой, закрыть глаза и отдаться бесконечному сну, будто ничего не было. Будто они тут анекдоты травят и шутки шутят, самые несмешные и аморальные, но бессильно молчит и отводит взгляд к шумной толпе – скорее ей подошло бы быть клишированным подводным чудищем из сказок для детей. Она бы вполне справилась, делая вид, будто солнце её обижает, а суша едва ли не злейший враг, что уже говорить про жареную рыбу, но эти мысли – мысли чересчур человеческие, от того и иррациональные, издевательские.

    — А вы, Бутхилл? — рыжая бестия снова подала голос. — У вас нет мужчины, что приковал ваше сердце? Вы бы предпочли гулять с ним, а не со мной, правда?

Она заглянула в лицо спутнице с таким искренним любопытством, что Бутхилл на мгновение замерла, а затем громко, от души рассмеялась — смех её раскатился над водой, пугая и сотрясая безмятежный воздух.

    — Я бы не была сейчас с тобой, если б мне нравился мужчина, — ответила она, хитро прищурившись. — По крайней мере, тут одни сопляки да ханжи.