Когда трепетными руками он принимал бомбу, он верил, что она начинена не столько динамитом и гремучей ртутью, сколько слезами и бедствиями всего народа. И когда рвались и падали осколки разорвавшейся бомбы, ему казалось, что рвутся и звенят цепи, которыми опутан русский народ.
Николай Карабчевский
Ранним утром 15 июля 1904-го на Измайловском проспекте Петербурга член Боевой организации партии социалистов-революционеров Егор Созонов бомбой, сработанной его боевым товарищем Максимилианом Швейцаром, казнил министра внутренних дел российской империи Плеве.
Сила взрыва была такова, что в соседних домах вдребезги разбились оконные стёкла. Карету министра разнесло в щепки, один её кусок впоследствии нашли на втором этаже ближней гостиницы.
На месте остались лишь убитый министр и тяжело раненный Егор Созонов. Несколько минут он пролежал без сознания, а когда пришёл в себя, первыми его словами были: "Дело сделано! Да здравствует свобода!"
Смерти Плеве радовалась вся Россия. Царский министр Витте и либерал Струве. Большевики и присяжные поверенные "числом 400 человек". И даже великий пацифист Лев Толстой посчитал эту смерть "целесообразной".
Суд над Егором Созоновым шёл всего один день. Защищать его взялся великий русский адвокат Николай Карабчевский. "Сопоставляя личности жертвы и убийцы, я отказываюсь даже формулировать деяние Созонова как убийство", — заявил он, откровенно сочувствуя революционеру-бомбисту. Сам Карабчевский, ещё обучаясь в Петербургском университете, принимал участие в выступлениях студентов, был даже на три недели арестован и признан политически неблагонадёжным. А как раз в 1904-м участвовал в протестах против царских репрессий. На политических процессах Карабчевский всегда выступал бесплатно и был принципиальным противником смертной казни. Никому из его подзащитных не выносили смертного приговора.
Егор Созонов не был исключением. Его приговорили к пожизненной каторге, которую он отбывал вместе с товарищами по партии Григорием Гершуни и Марией Спиридоновой. На воле его ждала невеста, член Боевой организации эсеров Марина Прокофьева...
А казнь Плеве стала прологом и даже начальной фазой великой русской революции Девятьсот Пятого года. "С ужасным концом Плеве, — писал начальник Петербургского охранного отделения Герасимов, — начался процесс быстрого распада центральной власти, который чем дальше, тем больше усиливался".
Ни Дугина, ни Татарский, ни Гиви, ни Моторола, ни недобитый Прилепин — никак не фигуры масштаба Плеве. Но каждый такой удар приближает конец людоедского путинского режима. Один из них обязательно станет решающим.
Среди ужасов — смерти и крови — рождается свобода.
Егор Созонов
