но она лаэртида знала, потому был тревожен сон.
чересчур одного одеяла, слишком много в спальне окон,
большой двор, бескрайнее небо, безграничный слепой горизонт
– она знала, что есть у них мера, не могла уложить метроном.

длился день сорок девять суток, ночь никак не ложилась спать.
она нить расплетала, чтоб спутать и опять заплетать с утра,
оставляла на пальцах раны, каждый день пусть меняют цвет,
шила время на пяльцах рамой, обличить, ограничить, одеть,

никогда не мешала с песней: время в разных сосудах несла.
может, что-то прольется от лестниц, на которых так много тепла,
продырявленная клепсидра, потеряй, истощи запас,
дай ей время побыть не-сильной, дай забыть про идущий час.

и когда наконец он вышел из воды, из войны, из сна,
окровавленный и бессильный, едва держащий лук в руках,
и когда он к ней сделал шаг и, чуть робея, прижал к себе,
что секунда прошла с их прощанья, поняла по его седине.