Мы приходим из тёмной бездны, мы уходим в тёмную бездну: освещенный коридор между ними называется жизнь.

Сразу, как мы рождаемся, начинается и возвращение: одновременное отправление и прибытие; каждое мгновение мы умираем. Потому многие и говорят: цель жизни – смерть.

Но сразу, как мы рождаемся, начинается и попытка сотворить, составить, создать материю жизни; каждое мгновение мы рождаем. Потому многие и говорят: цель мимолетной жизни – бессмертие.

В тленных живых телах эти два потока борятся: восходящий, к созиданию, к жизни, к бессмертию; нисходящий, к распаду, к материи, к смерти.

Два потока бьют из недр первозданной сути. В начале жизнь пугает, кажется противозаконной, противоестественной, как ежедневное сопротивление тёмным извечным источникам, но глубже мы чувствуем: Жизнь и есть эта надвечная, нерушимая сила Вселенной.

Иначе откуда эта сверхчеловеческая сила, которая забрасывает нас из небытия в бытие и придаёт нам сил – растениям, зверям, людям – для борьбы? А два противоборствующих потока – священны.

Так значит, нам нужно схватить мечту, которая вмещает в себя и сочетает эти две ужасные безначальные, нерушимые Силы; вместе с мечтой этой нужно упорядочить помыслы и деяния наши.

[...]

МОЛЧАНИЕ

Пламя есть душа человеческая: огненная птица, скачущая с ветки на ветку, с головы на голову, и кричащая: “Я не могу остановиться, я не могу сгореть, никто не может меня потушить!”

Огненное дерево целиком становится Вселенной. Среди дыма и искр, покоящийся на гребне пожара, я держу нетронутый, прохладный, безмятежный плод огня, Свет.

С высокого этого гребня я вижу красную линию, которая поднимается: дрожащая кровавая фосфоресценция, которую извлекают, как влюблённое насекомое, через круги на дождевой воде моего разума.

Я, раса, люди, земля, теория и практика, Бог, призраки из земли и разума, хороши для простых сердец, которые боятся, хороши для ложнобеременных душ, которые думают, что родят.

Откуда мы пришли? Куда мы идём? Какой смысл имеет эта жизнь? сердца кричат, головы спрашивают, ударяя хаос.

Искра внутри меня собралась ответить. Придёт день, непременно, свет очистит землю. Придёт день, непременно, свет сокроет землю. Это будет Второе Пришествие.

Огненный язык это душа, и он иссох и бьётся, чтобы сжечь кромешную опухоль космоса. Придёт день – и вся Вселенная станет пожаром.

Свет – это первая и последняя маска моего Бога. Между двух больших огней мы танцуем и плачем.

Блестят и мерцают мысли и тела наши. Безмятежный, я стою между двух огней, и разум мой неподвижен в головокружении, и я говорю:

Слишком мало времени, слишком мало места между двух огней, слишком мало ритма в этой жизни: у меня нет времени, у меня нет места, чтобы станцевать! Я спешу!

И тотчас ритм земли становится головокружением, время стирается, мгновение вертится, становится вечностью, каждый знак – хочешь, насекомое, хочешь, звезда, хочешь, Идея – становится танцем.

Это была тюрьма, и тюрьма рушилась, и ужасные силы освобождались, знака больше не существовало.

Наивысшая ступень испытания называется: Молчание. Не потому, что содержит предельную невыразимую безнадежность, но предельную невыразимую надежду. Не потому, что это последнее осознание, которое не снизойдёт до речи, но последнее неведение, которое невозможно.

Никос Казандзакис, Аскетика
– перевод з.