А на улице лежит снег круглобоким одеялом с мягкой, новорожденной корочкой инея. Утро, день, вечер, ночь – зима. Январь. Пустые улицы, забывающие заснуть с рассветом фотоны фонарей, исчезнувшая с неба плёнка атмосферы, что только из-за мутного зрения младенца не можешь разглядеть вакуум Великого Ничто; или, если зимняя спячка не скашивает родителей депрессией и низким гемоглобином, оказываешься на улице, может, всё-таки видишь Его – и от этого кричишь.

И никому не можешь рассказать.

Носишь в себе свой январь, хрустальное небо, отрицательную яркость звёзд, дым, родительский сон, полумрак зала, скромный свет на полу, молчание, нити облаков, длинные сиреневые вечера, сожжённые ещё в ноябре, как спички, деревья, новогодние рисунки из прошлого века, пандусы, отсутствие ветра, мозаику советских построек, места, где гуляли родители, когда тебя ещё не было, старые керамические игрушки, стеклянные игрушки на ёлку, ёлку – наверное, в то время ещё живую, – ангину, сон, бесконечный, близкий к летаргическому, сон, отсутствие Солнца, огромную смеющуюся Луну, ту самую коробку от печенья для ниток, книжную пыль дедовской библиотеки, колючие свитера, морозную свежесть покрывал.

Невыразимая прозрачность. Потому я никогда не смогу рассказать о январе так, чтобы меня поняли: он неуловим до несуществования, тонок до абсолюта, и вместе с ним таким становлюсь я, несловесным, нефизичным, как вакуум Великого Ничто, отпечатавшийся чернотой в младенческих колючих глазах.