Жил на свете Митрей. Каждое утро он посыпался со счастливой улыбкой, натянутой до ушей. Его глаза почти всегда были отрыты широко, а кривоватые зубы торчащие вперед ярко блестели на солнце. Митрей любил серебро, красоту, кольца и украшения, но был беден и все, что было у него - медная ложка, которую он носил в кармане своих портков. Когда он врезался в ветки деревьев или спотыкался на грязи проселочной дороги, по пути на сеновал, то не грустил, а только улыбаясь бубнел под нос, что природа снова пошутила над ним.
Местные не любили Митрея. Считали, он дурачок, не от мира сего, следящий за скотиной. Он часто резко останавливался, надувал щеку, краснел и тужился. Сначала все думали, что ему становится плохо, может хворь какая-то, слепни покусали, но когда это стало обыденным явлением, никого уже не заботила эта его причуда.
Митрей был высоким мужиком, с огромными длинными руками, как у шимпанзе. Он постоянно носил коричневую шляпу, напоминающую расколотую скалу. Из-под шляпы торчала рыжая косичка, а у висков выглядывали прядки местами оседевшего волоса.
Когда наступал обед и пастух выводил скот на луг, он усаживался полудобнее на сенную горку в сарае, доставал из под пазухи мучную лепешку и жевал ее с дивным удовольствием. Заканчивая, он лез в карман портков другой рукой, чтобы взять свою медную ложку, любовался ей немного, а затем прикладывал ко лбу и снова начинал дуть щеку и краснеться. Это продолжалось пока не вощвращался пастух.
Иногда он так долго сидел с ложкой у лба, что на ее месте оставалась вмятина, губы синели, а из глаз текли слезы. Доходило даже до того, что он падал навзничь в стог, тонул в пахучих колосьях сена, и пастух нехотя вытаскивал тяжелого мужичка обратно, чтобы привести его в дух.
Если ложка в стоге сена терялась, Митрей нырял внутрь и искал её среди колосьев, не успокаиваясь, пока она снова не оказывалась в его кармане.
Потом он шел кормить скотину. Сыпал зерно, наполнял поилки, смотрел нет ли на их теле ранок и язв. Обойдя все головы, Митрей мог заняться своими делами. Обычно он выходил наружу и думал о своем, но чаще повторял любования ложкой и эти свои странные обряды.
Когда вечерело, мужичок шел к себе в избу на окраину села. Он был очень одинок, ни жены, ни детей, потому убираться дома приходилось самому. В хате был небольшой беспорядок: то встретишь порой загнивную картошину под ногой, то подушка упала с лавки и вся в пылюке лежит на полу. Словом, ничего страшного.
Один только друг был у Митрея - старый священник Пахом. На самом деле, изба, в которой жил Митрей и принадлежала этому дедушке. Он приютил Метрея, когда тот был еще мальчиком и метался из кабака в кузницу, дабы переспать ночь. Старик Пахом называл его Митьком, говорил не слушать злых сельчан и велел поступать всегда по воле божьей. Дед Пахом часто отправлялся на службу и стал уже жить в храме, когда Митрей вырос, потому и хату решил оставить ему.
В этот же вечер, старик Пахом навестил Митрея. Дед принес ему пару просфирок и кувшин молока.
⁃ «Помолись, сынок, за здоровье деда старого.» - сказал он, разворачивая узелок с угощением
⁃ «Хорошо, батенька, хорошо» - улыбнувшись ответил Митрей
Поужинав со священником, мужичок взял из уголка балалайку без одной струны и начал наигрывать какую-то веселую мелодию. Старик Пахом тихонько слушал песню, хлопая в ладоши и иногда подпевая.
Когда наступила ночь и пора было ложиться спать, старик сказал: «Хочу сегодня остаться у тебя, Митька.»
⁃ «Хорошо, батенька» - ответил тот и принятся застилать печь
Сам он никогда не спал на ней, но знал что деду нужно лечь там, где потеплее. Так и прошла ночь.
Наутро старика уже не было в избе, а все стеленное было убрано с печи и аккуратно сложенно на сундуке с вещами.
Митрей, доев последнюю просфирку, отправился на сеновал. И снова повторялось тоже, что и во все дни его работы: уход за скотиной, отдых и непонятные обряды, путь домой. Каждый день Митрея проходил так, ничем не отличаясь от другого. Развлекался он только когда играл на балалайке или приходил в храм навестить деда Пахома.