читательский дневник

не могу сказать, что детская улыбка вознаграждает этот исторический заёб пропорционально, но ежедневная лилкина радость видеть наши с хосе лица, вертеться во все стороны, засыпать под музыку и приставать к нико даёт мне сигнал, что я, во всяком случае, справляюсь.

правда, для этого нам нужно пройти ещё один бюрократический квест, состоящий из нескольких упомрачительных кругов, — далилкино гражданство.

но это уже другая история.

иногда мы человеческим составом выходим куда-то втроём. например, втроём мы появляемся на всех квартирных просмотрах, чтобы увеличить шансы на контракт. после каждого просмотра кто-то один из нас как можно скорее обновляет под конкретную квартиру набор наших документов в попытках угадать тот, который сработает: кому-то нужно, чтобы мы зарабатывали больше, кому-то нужно, чтобы мы зарабатывали меньше, кому-то нужно, чтобы за нас поручился гражданин германии, куда-то отправлять документы бессмысленно. редко, но случается и такое, что квартира нам категорически не нравится, и мы на неё не подаёмся.

если мы хотим пообедать или поужинать не дома, лилка тоже с нами. аут или на вынос мы едим, наверное, раз пять в неделю, из которых гедонистических с расстановкой — в среднем один; остальные в жанре «не успели / задолбались готовить, а поесть надо».

мы невероятно задолбались готовить.

усталость от готовки переркрывается только усталостью от чужих кухонь, которые на коротком сроке невозможно оптимально оборудовать под себя. сейчас мы живём в квартире, где нет обеденного стола: для еды мы приспособили крошечный балконный.

иногда случается, что нас зовут в гости. сходить в гости надо или так, чтобы это пришлось на интервал между моими сцеживаниями, или брать молокоотсос с собой и сцеживать в гостях. в гости кроме нас едут запасные памперсы, пелёночка, бодик и порция молока, которую должно хватить на выбранный временной интервал так, чтобы оно не успело испортиться. коляска с нашими переездами так и не прижилась в быту — далила не особенно в ней кайфует, да и хранить её обычно негде — поэтому в гости она тоже ездит на нас, в слинге. те же правила справедливы для любого другого выхода в люди — ко врачу, апостилировать документы, прогуляться.

для меня отсутствие дома без явного прогноза на его обретение — радикально уязвимая ситуация, поэтому моя основная задача, помимо поддержания всей этой машинерии, — не свалиться в депрессию. я должна признаться, что это очень сложная задача, и я всё время балансирую в пограничном состоянии, но пока удерживаюсь. чтобы я не потеряла функциональность, мне необходимо достаточно спать, поэтому, уложив ребёнка в восемь, к десяти вечера я тоже стремлюсь оказаться в кровати. выходит не всегда: иногда хочется провести время вдвоём с хосе, иногда нужно доделать документы на очередную квартирную заявку, иногда — поужинать, как бы не стремились мы ужинать раньше лилкиного сна. раньше мы даже умудрялись посмотреть на ночь сериал, но сейчас на это уже не хватает сил.

мою и укладываю лилку на ночь почти всегда я, у нас с ней выработалась рутина, и так повелось. спит лилка в нашей кровати. с самого её рождения мы спали все вместе, вчетвером, и только в последнем саблете разделились на пары: я с ребёнком, хосе с собакой. ночной выгул николая делает хосе.

в рамках сохранения психики иногда мне удаётся позаниматься йогой или поплавать; сейчас не чаще двух раз в неделю, и я мечтаю повысить эту частоту. в последние три недели я удалила с телефона все соцсети, кроме телеграма, потому что смотреть на чужие жизни при таком градусе собственной неустроенности стало невыносимо, и я решила не обслуживать зависть, которая подрезает на каждом свайпе.

несколько раз в берлине мы пользовались добротой друзей и услугами бэби-ситтерок, и оставляли лилку с ними на пару часов. сейчас она, увы, вошла в фазу сепарационной тревоги, и свиданий у нас с хосе не случается.

я мечтаю вернуться в проектную работу, но понимаю, что пространство для неё появится только с собственным местом: объём ментальной загрузки от жизни без постоянного адреса в стране, где к постоянному адресу привязано всё, слишком велик. мечта о работе связана не с самореализацией, а, в первую очередь, с утилитарной целью заработать, на упрощение нашего быта вообще и на зимний месяц на филиппинах в частности. на филиппинах мы могли бы воспользоваться помощью бабушки и дедушки, и хотя бы немного выдохнуть от мясорубки этого времени.

ощущение собственного умытого, свежего лица на ранней прогулке с псом — моё второе любимое утреннее событие. прогулка, тем не менее, обычно адреналиновая: зон для свободного выгула в германии практически нет, поэтому я полностью сосредоточена на коммуникации с собакой на поводке и обходе триггеров, которых в любой зелёной зоне пруд пруди. я почти никогда не беру с собой телефон, чтобы не было возможности отвлекаться. ультимативная цель прогулки — помочь нико сбросить энергию и прокакаться. сбросить энергию можно игрой с другой собакой — недавно нам повезло встретить другую румынскую брошенку, и теперь мы играем через утро. если мы встретились — нико расслабляется в первые пять минут, настолько релаксирует его общество другой собаки. если мы не встречаемся, и если нико этим утром не выгуливается нашим другом, ситтером женей, я нагружаю его сессией тренинга. он знает команды «ко мне», «сидеть», «лежать», «дай пять», «лапу», «другую лапу», «тач», «жди», «крутись» и «вертись», хотя выполняет их не слишком изящно. с нами с хосе у него хороший отклик, он способен держать фокус, но фокус херится, если пёс отвлёкся или перенервничал. кроме того, собака с опытом выживания на улицах приходит в дом с особенностями, которые никакой тренинг не снимет: он всегда будет стремиться достать пищевой мусор из кустов, догнать белку и лису, и, самое сложное в нашей немецкой действительности, установить контакт с другими проходящими мимо собаками.

в общем, если все эти особенности внутри отдельной прогулки забалансированы, нико какает, и утреннюю миссию по поддержке просёров моих маленьких подопечных можно считать выполненной.

я возвращаюсь домой к завтраку, который хосе готовит, параллельно давая лилке проспаться на своей груди, в слинге.

дальше есть дообеденное время. если ночь до этого прошла хорошо, я забираю лилку и даю хосе поработать. если ночь до этого прошла так себе, хосе даёт мне поспать и или работает, или практикуется на гитаре и клавишах, пока лилка с ним или на нём. ещё в это время происходят домашние дела: стирка, уборка, сбор или разбор вещей накануне / после переезда: переехали за последние три месяца мы трижды. на переезд обычно уходит двое бытовых суток: всё собрать, организовать клининг прошлого места, организовать транспорт до следующего места, отложить вещи, из которых далила выросла, съездить на склад в шарлоттенбург за вещами, соответствующими новому сезону. затем переехать, разобрать вещи по новой квартире и минимально подстроить её под себя: где меняем памперсы, где и как спим, куда ходим за продуктами, где гуляем с собакой.

дальше у меня следующая сессия сцеживания.

дальше есть обед и уборка после обеда. в последнее время готовит в основном хосе, а я в основном убираюсь; но иногда я и готовлю, и убираюсь, особенно если хосе нужно уходить на работу — в берлине у него быстро образовалось два преподавательских парт-тайма и один композиторский гиг. лилка бранчует и обедает по запросу. на запрос нужно погреть молочко, или проверить, что срок годности предыдущего молочка ещё не истёк.

дальше есть послеобеденное время, в которое нужно выйти с нико второй раз. в послеобеденное окно лилка чаще спит на мне. иногда мне, помолясь, надо выходить с нико с лилкой на груди.

берлинский дневник. проза

за ночь я просыпаюсь в среднем четыре раза; полностью пробуждаюсь и встаю — в среднем три: нужно разогреть порционный пакет с молоком (пока греется, можно сходить пописать), налить его в чистую бутылочку, покормить лилку половиной порции, убедиться, что она уснула. иногда она не уснула, и нужно встать снова, для укачивания. пробуждение приходится на интервал с пяти тридцати (пессимистичный сценарий) до семи тридцати утра (оптимистичный). пробуждение требует от далилы немедленного выхода газиков и стула: какает она в первые десять минут, но кишечник у неё пока не зрелый, поэтому с опорожнением нужна помощь. проще всего прокакаться сидя на мне или на баунсере, который мы с хосе в обиходе называем ‘какательное кресло’. за счёт качания кал практически всегда проливается на заднюю сторону бодика, который сразу после нужно поменять. сраные пятна не отходят при обычной стирке; раз в неделю все использованные бодики нужно замочить с кислородным пятновыводителем, а затем простирать на низкой температуре — при высоких белок сильнее въедается в волокна ткани.

сразу после того, как лила справилась с туалетом, она или демонстрирует признаки сна, или пробуждается окончательно. если это не финал сна, я помогаю ей снова заснуть; это занимает около сорока минут, и ещё сорок длится её сон. если это финал, я встаю и сцеживаюсь; за ночь набегает от 300 до 350 мл молока. раньше у меня были ночные сцеживания, но полтора месяца назад я поняла, что могу позволить себе отменить их без вреда суточному объёму. суточный объём моего сцеживания — 800-1000 мл, объём далилиного потребления — около 700-800 мл; запас или отправляется в морозилку, или выливается, если какая-нибудь порция была начата и не была допита за пару часов (в этом интервале я иногда допускаю огрехи). вне холодильника молоко хранится четыре часа; в холодильнике двадцать четыре; в морозилке год. молокоотсос нужно или тщательно промыть сразу после сцеживания, или убрать в холодильник (спасибо саше милякиной за fridge hack, до него молокоотсос мылся после каждой сессии). рядом с раковиной у меня всегда находится «молочная станция»: чистые бутылочки, два молокососа, пять силиконовых крышечек, имитирующих сосок, и витамин д, который я добавляю в первое утреннее молоко. рядом с молочной станцией — крем для рук ahava, за который спасибо гостившей в июле ане; мои руки от постоянного мытья стали совсем сухими.

ранним утром мне удаётся протусоваться с ребёнком от часа (пессимистичный сценарий) до полутора (оптимистичный). главное событие этого часа — первая чашка кофе, обязательно на голодный желудок. filter hits hard: после кофе я чуть меньше половая тряпка и чуть больше терминатор. вторую чашку я отправляю в термос (до сих пор всюду с собой вожу термос из мерча яндекс.практикума, лучший), и выпиваю её за завтраком через несколько часов. больше кофе в течение дня я обычно не пью.

эти полтора часа я даю хосе отоспаться. если нико был выгулян прямо перед нашим сном, в районе одиннадцати вечера, он в этот утренний интервал, так и быть, готов не проситься на улицу. если или когда ему становится невмоготу, я завариваю эспрессо хосе и передаю ему лилу — подходит время её первого дневного сна — затем умываюсь и выхожу с собакой.

Сосны и дикий виноград

Одни приветствуют хмельного дичка
среди своего соснового благородства,
другие гонят прочь.

Одни говорят: «Я таких не встречала.
Есть ли ещё такие, как ты?»

Дичок расцветает,
тает,
влага сочится под деревянные доски.

Другие говорят: сорняк.

У меня самого
от запаха отсыревший древесины,
запертых на зиму перекрытий,
навстречу которым распахиваешь дверь
ранней весной,

захватывает дух.

Я расцветаю и таю —
дикий и привечённый.

Сирень

Сирень стояла на страже леса:
не позволяла яблоням заглядеться на хвою

Ненасытные побеги стремились разрастись вширь,
загородить собой ещё и жасмин, шиповник

Мы вразумляли их, пропалывая,
защищали сирень от самой себя

выискивая счастливые четырёхлистники
вчетвером:

сирень,
бабушка,
мама
и я

Одуванчики

Хрупкий шар, так запросто бьющийся о воздух

Белёсой лёгкостью держится за темень собственного сердца

Держится цепко, как свет держится за тень,

Как след чьего-то присутствия держится за собственную форму,

Долго, долго, долго
Пока не выпрямит спину луг,

Пока не исчезнет контур.

готовясь к Сашиной выставке, я снова подружилась со стихами: для описаний объектов (написанных углём растений), я проинтервьюировала Сашу и оформила его речь в небольшие верлибр-поэмки. где-то что-то достроила, где-то что-то намеренно увела в абстракцию. все тексты для выставки — англоязычные, но некоторые из них я написала на родном языке, а уже затем перевела.

пожалуй, опубликую отдельные здесь.

к хорошим новостям: 'furious' is furious.

две недели в русскоязычном фейсбуке и около хуярил конфликт «аня виленская и страдариум vs. академические музыканты и музыковеды». для меня лично главный остаток этого гейта — печаль от того, как люди, обладающие большим медийным ресурсом не хотят и не чувствуют правильным делиться ими с теми, кто делает аналогичную работу.

намеренно не буду сейчас набрасывать своего мнения о добросовестности самой работы, потому что речь хочу повести о другом. о том, о чём думаю больше всего по итогу замеса — о цеховой солидарности.

дело в том, что у меня и команды альманаха «песни её стороны» случилась сегодня история о ней же.

когда мы выпускали альманах, мы написали всем медиа, до которых дотянулись руки. конечно, первыми они дотянулись до «таких дел». «такие дела» тогда не стали нас поддерживать. а сегодня выпустили текст, жанр, формат, да и даже вёрстка которого — плоть и кровь нашего альманаха (текст и фотографии отличные, авторке респект).

мы вежливо выразили редакции своё изумление тем, что они решили не упоминать наш альманах в лиде, хотя, безусловно, знают о нём. редакция умеренно вежливо ответила, что делать этого не обязана, материал разрабатывался независимо, а патента на тему у нас нет.

патента на тему у нас действительно нет. «такие дела» совершенно не обязаны освещать нашу работу. здорово, что её независимо от нас делает кто-то ещё. но я до сих пор в недоумении, какой вред могла принести материалу одна несчастная гиперссылка на независимый проект, над которым мы работали бесплатно и весь медийный охват которому собирали самостоятельно, по крупицам (а кое-кто — буквально накануне родов).

в альманахе гиперссылки в каждом тексте. нас о них никто не просил, но нам даже в голову не могло прийти на них не заморочиться. потому что, мне кажется, уравнение здесь довольно простое. можно делать выбор поддерживать коллег по цеху, простым упоминанием и реверансом в их сторону, или такого выбора не делать.

и, знаете, самое досадное, что стоимость этого выбора невысокая.

а вот осадок остаётся надолго.

(я сначала грустила, что никто не пошёл со мной, но потом поняла, что грущу не о том. я грущу, что мои друзья из две тысячи девятого не были сегодня со мной, те, которых в любом случае нет в одном со мной городе. наизусть я пела так громко, что окружающие люди были вынуждены делать мне комплименты)

аманда факин палмер и брайан факин вильоне (а также жак факин брель)

очень важно однажды в жизни услышать музыку, с которой рос, вживую

берлинские друзья,

в следующий вторник, 8 сентября в 18:00 в Kühlhaus Berlin открывается выставка моего друга, художника Саши Барменкова.

Саша написал углём растения, дорогие его сердцу, и собрал их в сад.

позволю себе вольную интерпретацию Сашиного метода. уголь — потому что иммиграционное выгорание от потребности себя переопределить. сад — потому что, как писал Дерек Джармен,

my garden is a memorial, each circular bed a dial and a true lover’s knot.

Саша позвал Хосе написать музыку для этой выставки. я присутствовала на их встрече и навязала себя в проект качестве драматурга (понятия не имея, что буду делать, я драматургией выставок никогда не занималась).

приходите смотреть, что у нас получилось.

в нерегулярной рубрике «трейлер, заставляющий меня трепетать» — шотландские острова, гейл ранкин и донал глисон.

за исключением, почему-то, владельцев маленьких белых собачек. с ними всегда всё в порядке.

же суи пёс нико. я тоже не могу расслабиться на коротком поводке социального государства, остающегося избирательным по расовому признаку. будь я благовоспитанной белой собачкой, мир был бы моей устрицей.

безопасность — это трейдофф. я сторговала её на то, чтобы время от времени кто-то читал то, что я пишу, и говорил: ёб твою мать, я чувствую то же самое. на призрачную возможность однажды написать что-нибудь, сопоставимое по эффекту с песнями светланы бень. за зависимость от вещей, которые не мог бы сделать никто, кроме меня; вещей, без которых мир спокойно обойдётся; вещей, без которых не могу обойтись я.

я плачу за этот выбор каждый божий день.

хорошо, что личное — это политическое.

на позапрошлых выходных мамой стала моя подруга п. в первые дни её новорожденной дочери не хватало молока. я выдержала шестичасовой интервал и приехала к ней на кухню, чтобы нацедить из себя триста миллилитров и распределить их по шести порционным пакетам. грудное молоко — единственное, чем я сейчас богата, и я была счастлива им поделиться. мы ели бульон, я разливала молоко, муж п. вакуумировал мне пакеты с домашними соленьями. приподнятого настроения от этого реципрокного обмена мне хватило на двое суток — ровнёхонько до квартирного отказа.

***

что же так меня мучает?

меня мучает, что нам отказали нипочему. мы ни с кем не конкурировали — нас выбрали и рекомендовали лендлорду текущие жильцы. мы проходим по всем формальным критерием: зарабатываем денег втрое больше, чем арендная плата; не имеем кредитов и долгов; имеем немецкие контракты и банковскую историю. но не проходим по критериям неформальным: у нас нет гражданства, фултаймовой работы, немецких фамилий. мы фрилансеры.

меня мучает, что мне столько раз за эти годы отказали нипочему — в визах, исследовательских фандингах, отдельных вакансиях, квартирах — когда я проходила по всем формальным критериям.

меня мучает ощущение наготы, чувство, что меня всякий раз разбирают на составные части, чтобы провести их оценку и вынести вердикт «не годна».

меня мучает, что основной параметр отказа — кто-то говорит об этом прямо, а кто-то подразумевает — что я эмигрантка, и что меня не крышует рабочий контракт.

меня мучает, что мне нетрудно получить рабочий контракт. мне просто нужно отказаться от идеи писать книгу, музыку и альманах женского фольклора. свобода — цена безопасности.

цена свободы — не иметь времени поругаться со страховой, которая не хочет возвращать деньги за назначенные гинекологом допплеры. это триста семьдесят евро.

я кляну западноевропейские нарративы за то, что они вложили нам в голову, что всякая одиссея должна закончиться победой, возвращением домой, победой над врагами. в действительности, не всякая одиссея должна кончиться чем-нибудь вообще.

таланту не всегда воздаётся по достоинству. доброта не всегда встречает встречную доброту. справедливости нет. карма из э бич — но не потому, что догоняет и мстит, а потому, что не работает по кантовскому нравственному принципу.

не всякая одиссея в принципе кончается. взять хотя бы мою одиссею за кроссовками — три часа сольного времени, отнятого от материнских обязанностей, рискованная альтернатива беспроигрышному дневному сну. в декатлоне какое-то дерьмо.

***

больше всего меня сейчас поддерживают истории других женщин, которые проходят через схожие испытания. к. с тоддлером, получающая серийные отказы от испании, идеально интегрированная с., получающая серийные отказы от франции, н., соло-мама с собакой в литве, которой сумасшедший лендлорд угрожает одновременно выселением и опекой. понимание, что женщины со сложными паспортами, проектно работающие в европейской эмиграции, — это отдельная уязвимая группа, уязвимой быть непривычная, и от этой непривычки страдающая не меньше, чем от бюрократической репрессированности.

беспомощность проливается в мои сны. мне снится, что я роняю ребёнка. мне снится, что мою собаку сбивает автомобиль: пёс обездвиженно падает в канал, я вылавливаю его тело и пытаюсь сделать непрямой массаж сердца, кто-то из случайных прохожих бежит на помощь, но уже поздно.

наяву все живы, включая пса, который просто перестал нормально срать. он перенапряжён: переезды с места на место не дают ему разобраться, какая территория достаточно безопасна, чтобы расслабиться. новый парк, сладко пахнущий увлажнённой ночью опавшей листвой, рассекают бегуны, велосипедисты и вездесущий ордунгсамт, штрафующий владельцев собак без поводков — а по последним известиям выговаривающий и тем из них, у кого повод длиннее двух метров.

берлинский дневник. отчаяние

регулярная пятница. снова полдня — наверное, пятисотого дня подряд — хожу и стенаю, как хорошо было в шотландии и как плохо в германии; заливаю слезами саблет после того, как получила немотивированный отказ от квартиры, с которой по всем параметрам должны были сложиться долгосрочные отношения. под вечер морской солью на эту свежую рану трое разных моих глазгианских приятелей — оути, майя и фёргус, независимо друг от друга — шерят мой пост про поиск квартиры в берлине и просят о помощи своих немецких друзей.

особенно меня трогает репост фёргуса. во-первых, мы с ним в жизни виделись буквально пару раз. во-вторых, он красивый седовласый мужчина, профессор криминалистики, возрастом идеально подходящий на роль моего отца.

фёргус пишет: «у меня в берлине только одна подруга, она работает в свободном университете. обменять вас контактами?»

я начинаю набирать, что это очень мило, но мне это совершенно ничем не поможет. стираю. отправляю растерянное: «почему бы и нет, вот мой имейл».

испытаний столько, что волей-неволей начинаешь мыслить магически.

***

говорят, что найти жильё в берлине невозможно. это неправда. день за днём мне прилетают просторные квартиры в новых жилых комплексах в шёневайде, копёнике и шпандау — на московском выселочном это что-то вроде кубинки, люберец и коммунарки. бывают квартиры в центре, но на пятом этаже без лифта. на третьем этаже, но с чужой мебелью. без чужой мебели, но с контрактом на два года. с бессрочным контрактом, но за деньги, по отношению к которым наш доход не составляет х3.

говорят, что достойная жизнь возможна только в европе. это неправда. можно вернуться в россию и научить ребёнка словам «специальная военная операция». можно вернуться в израиль и научить ребёнка словам «мамад» и «миклат». можно вернуться на филиппины и научить ребёнка жить в температуре плюс сорок. ничто из этого не связано напрямую с достоинством.

как определить, без чего жить невыносимо? как понять, что я живу в правильном месте? какова цена демократии, если я вижу на улицах страны, пережившей фашизм, фашистские плакаты? какова цена легендарных прав человека, если эмигрантом ты остаёшься гражданином второго сорта?

как часто я вообще использую свои демократические права? стою ли я под брандербургскими воротами с плакатом «свободу льву шлосбергу, узнику совести, я помню его имя со времён своего бакалаврского диплома, когда он выступал против закона димы яковлева, он уже тогда был для меня героем, а теперь он умрёт в тюрьме»?

нет. я стою в своей временной квартире, плачу и качаю ребёнка.

я уехала из россии, потому что в россии села бы в тюрьму. не потому даже, что такова оказалась бы воля репрессивного рандома — у него, как мне видится, мало ресурса и мало концентрации — а потому, что я не делала ничего, чтобы от него скрыться, и не смогла бы отсиживаться в андерграунде. я села бы, потому что спровоцировала бы стражей порядка, нагло и недвусмысленно, — как неоднократно делала, пока наказание за это было административным.

я бы стояла перед входом в главный корпус фсб с плакатом «свободу льву шлосбергу», как стояла там с плакатом «прекратите позорные аресты», когда в две тысячи девятнадцатом задержали илью азара. это был — и был бы — одиночный пикет.

я уехала, потому что я решила, что это глупая трата моей жизни. что она сгодится на что-нибудь другое.

если честно, я так и не поняла, на что она годится. я настолько не поняла, на что она годится, что решила стать мамой: чтобы хотя бы кому-нибудь быть ультимативно нужной, чтобы хотя бы для кого-нибудь иметь возможность сделать всё.

отдать что-то другому, пожертвовать что-то другому. разделить что-то с другим — до такого интимного смысла сжалась моя политическая жизнь.

хорошо иногда вспомнить, что песня нам дана для превозмогания и исцеления.

если вы говорите на русском (и на беларуской мове), вам нужен этот альбом.

band.link/karovabelaja

берлинский дневник. зависть

на неделе в гости заезжала моя шотландская бести майя макадам. помимо неминуемой тоски по шотландии, майя привезла новости из своей сонграйтерской карьеры, идущей если не в гору, то, во всяком случае, в самом удачном и правильном направлении: майя принята на phd в нашу альма-матер университет западной шотландии, на ставку, оформленную под её конкретное креативное исследование, а ещё она получила классный грант — восемнадцать тысяч фунтов — на запись своего дебютного альбома. я ужасно за неё рада и считаю этот результат справедливым следствием её маниакального трудолюбия.

и всё-таки я завидую.

завидую той самой ноющей завистью, которая возможна только по отношению к обстоятельствам, которые смертельно хотел бы иметь, и которых не имеешь (и иметь не будешь).

у меня нет иллюзий, я понимаю: всё, что майино, было бы и моим, — трудолюбия мне тоже не занимать — будь у меня правильный паспорт. без правильного паспорта четыре попытки найти финансирование своему исследованию в шотландии не увенчались ничем (университет эдинбурга шлёт грустные письма: русина, вы по-прежнему не приняли наш оффер), а на британские креативные фандинги я даже не успела побыть eligible. это привилегии для граждан и долгосрочных резидентов — заниматься своей креативной практикой, издавать сборники нотаций для арфы и авторский винил (конечно, у майи будет винил — винил при первом же финансировании печатают все мои шотландские друзья-сонграйтеры, майя — не первая).

мне грустно, но яда во мне нет. и я не ищу утешения. это просто печальный факт: или тебе повезло родиться на западе, или нет; или ты занимаешься искусством скорее благодаря, или ты занимаешься им скорее вопреки.

майя грамотно и прицельно разыгрывает все карты, доступные магистру музыки. я бы делала всё то же самое — и таков был план. теперь гляжу, как по нему живёт кто-то другой.

буду очень ждать майину работу — и одну, и вторую.

пока лилёк спит,

вынуждена признаться, что интеллектуальная жизнь с младенцем — это песок, просыпающийся сквозь пальцы (заиграла группа би-2). за день мне приходит миллион идей, которые нет и не будет времени реализовать; тейков, которыми я не успеваю поделиться; фильмов, которые я хотела бы посмотреть; фильмов, которые я хотела бы пересмотреть; эссе, которые я хотела бы набросать, и песен, которые я хотела бы написать. единственная написанная мной песня, тем не менее, — это триста пятьдесят мотивов, на которые мы с хосе поём лилькино имя, чтобы развлечь или успокоить её (моя любимая версия — мотив песни 'kokomo').

не могу сказать, что безумно жалею о том, что мир лишён моих бриллиантовых излияний; скорее чувствую некоторую иронию от того, насколько я сама к этим излияниям привычна и, в некотором смысле, интеллектуально от них зависима. в душе я чистый феноменолог, а также пятиклассница: мне необходимо закапываться в суть вещей, а затем писать по ним сочинение.

как и весь мир, по понедельникам я смотрю сериал «дом дракона». по поводу него у меня тоже есть триллиард мыслей, которые не найдут свой чистый лист, так что поделюсь мыслями чужими.

очень редко я теперь слушаю музыку, но слушаю её очень внимательно и альбомами — в основном пользуясь рекомендациями юли накаряковой из её закрытого телеграм-канала (очень рекомендую подписаться). сегодня плыла по жаркому берлину под этот тромбон, а в субботу ехала на балтику под туманные мистификации этой итало-бразильской экспериментаторки, у которой на спотике всего 150 подписчиков — обожаю такие хидден джемы.

читаю сейчас нового иллиеса. у манна я читала только «доктора фаустуса» (как сейчас помню — после окончания бакалавриата на даче у иры елизаровой-лубянской), подступилась было к «волшебной горе», наличествующей в библиотеке у ванечки и ею обожаемой, но контент явно не для этого лета.

в остальном креативный ресурс мой занят вопросами комбинации остатков в холодильнике и очерёдности саблетных квартир. но и это пройдёт.