Она просыпалась позже всех не потому, что любила спать, а потому что не хотела встречать день. День был слишком громким, слишком жёлтым, слишком населённым людьми, которые говорили о вещах, не имеющих значения. Ночь другое дело.

Ночью небо открывалось. Не как занавес в театре, а как старая книга, которую никто не читал, кроме неё. Она выходила на балкон всегда в одном и том же свитере, с чашкой, которая давно остыла, и запрокидывала голову. Ей не нужен был телескоп. Телескоп приближает, но он же и отдаляет, превращает звёзды в объекты, в точки на карте. А ей нужно было чувствовать их иначе: так, будто она сама часть этого чёрного бархата, будто её кожа помнит свет, который шёл до неё миллионы лет.

Она любила космос не за красоту. Красота была слишком очевидной, ею торгуют на открытках и в научно-популярных фильмах. Она любила его за тишину. За то, что в этой бесконечной пустоте нет ничьих голосов, ничьих ожиданий, ничьих "как дела" и "ты чего такая задумчивая". Там, наверху, даже время ведёт себя иначе: год это миг, а миг это вечность, если смотреть правильно.

Иногда ей казалось, что она слышит, как движутся галактики. Не ушами, конечно. А тем местом внутри, где живёт тоска, не по чему-то конкретному, а по тому, что она называла "домом", хотя дома у неё не было. Точнее, был с кроватью, столом и книгами, но настоящий дом находился где-то там, за атмосферой, за поясом Койпера, за гранью, где заканчиваются карты и начинается чистое, ничем не озабоченное пространство.

Она часто представляла, как выглядит Земля со стороны. Маленький голубой шарик, который вращается, не спрашивая разрешения. На нём океаны, города, и где-то в одном из городов, балкон, на котором стоит она, маленькая, почти незаметная, но смотрящая. И если бы кто-то смотрел на неё сверху, не Бог, а просто свет, отражённый от дальней звезды, он бы увидел: человек поднял голову. И это всё, что нужно знать о ней.

Потому что, когда поднимаешь голову к небу, ты признаёшь: есть что-то большее. И это большее не требует от тебя ничего. Только чтобы ты был. И смотрел.

Она задерживалась на балконе допоздна, пока пальцы не начинали коченеть, а чай не становился ледяным. Внутри, за стеклом, квартира казалась чужой, ненастоящей, как декорация к фильму, который она не снимала. Но небо было настоящим. Оно не врало. Оно не говорило: "всё будет хорошо", потому что не знало, что такое "хорошо". Оно просто было огромное, молчаливое, равнодушное к её боли и её радости, и в этом равнодушии была свобода.

Она улыбнулась, впервые за день. И погасила свет на балконе, оставив звёзды гореть для кого-то другого.