Когда в декабре 1917 года в Брест-Литовске начались переговоры между Советской Россией и представителями Центральных держав, казалось, что большевики получили редкий шанс: остановить Первую мировую войну на Восточном фронте и одновременно предложить миру новую — революционную — логику мирного урегулирования.
Ленин был убеждён, что «Декрет о мире» подожжёт Европу, а переговоры станут шагом к мировой революции. Для «стимуляции» народных масс в западных странах нужно было показать, что новая Россия стоит «над» этими распрями элит. Советская делегация требовала пересмотра всего международного порядка и предложила всем участникам конфликта, включая страны Антанты, заключить мир «без аннексий и контрибуций».
Не получилось. В январе Германия объявляет, что, поскольку за время перерыва ни одна из великих держав не выразила желания присоединиться к переговорам, далее они будут вестись не как всеобщие, а как сепаратные для России. Кроме того, Четверной союз отказывается от формулы мира «без аннексий и контрибуций».
11 января 1918 года, Александр Блок записал в своём дневнике гневную тираду по этому поводу:
Тычь, тычь в карту, рвань немецкая, подлый буржуй. Артачься, Англия и Франция. Мы свою историческую миссию выполним. <...>
Мы на вас смотрели глазами арийцев, пока у вас было лицо. А на морду вашу мы взглянем нашим косящим, лукавым, быстрым взглядом; мы скинемся азиатами, и на вас прольется Восток. Ваши шкуры пойдут на китайские тамбурины. Опозоривший себя, так изолгавшийся, — уже не ариец. Мы — варвары? Хорошо же. Мы и покажем вам, что такое варвары. И наш жестокий ответ, страшный ответ — будет единственно достойным человека.
Европа — искусство и смерть. Россия — жизнь.
С точки зрения Блока сорванные переговоры — это цивилизационное унижение для России. Брестская формула, предложенная большевиками звучала как этический вызов в рамках мировой войны. Но для Европы, живущей рационалистическими представлениями о миропорядке, предложение не пришлось по вкусу. И если Европа не в состоянии быть другой, значит, быть другой придётся России. И эта Россия не просит, чтобы её поняли. Она перестаёт просить вовсе.
Через несколько недель Блок напишет стихотворение «Скифы», где доведёт до предела свой тезис. Россия объявит себя не просто варваром, но осознанным и гордым варваром, хранителем будущего, которое Европа утратила. Этот порыв породил целую политико-культурную мифологию, в которой Россия — варвар у ворот, скиф, пришедший разрушить Европу. Этот образ стал соблазнительным и для красных, и для части белых, и для евразийцев, и позже — для постсоветских реакционеров.
Однако за этим порывом — тот же европоцентризм, только перевёрнутый: Россия мыслится по-прежнему через зеркало Европы, но уже как её антипод. Это важно: даже когда Россия «скидывается азиатами», она делает это перед лицом Европы. Блок не уходит в буддизм, не смотрит на Китай, не думает о Тегеране. Его варвар — это европейский персонаж в маске Востока.
С того момента прошло более ста лет. Советская Россия не ушла на Восток. Она строила утопии по лекалам Просвещения, опираясь на немецкую философию, французскую революцию, западную науку. Даже когда Советский Союз ограждался занавесом — он продолжал говорить с Европой, спорить, соревноваться, имитировать.
Россия никогда не переставала быть европейской державой. И более того — каждый новый поворот, будь то сталинский «социализм в отдельно взятой» или постсоветский неоконсерватизм, всегда обращался к Западу как к референту: отрицая, копируя, завидуя, наказывая. Миф работает как искушение: если нас не принимают — мы пойдём другим путём. Но этот путь всегда оказывается просто обходной дорогой. Не случайно каждый российский политический проект, даже самый изоляционистский, в итоге возвращается к вопросу: а что скажет Париж, Лондон, Вашингтон?
Европа — это не геополитическое направление. Это язык права, рациональности, универсализма. И Россия встроена в этот язык глубже, чем готова признать.
🔔 СтудВоля