Хотят ли русские в колхоз?

Периодически в российском обществе всплывают разговоры об особенном якобы исторически сложившемся «коллективизме» русских, который то характеризуется как соборность, то как общинность в зависимости от идеалистической или материалистской позиции говорящего.

Однако все нормально проведённые социальные опросы (т.е. без искусственной подгонки к нужному результату через формирующие вопросы и другие манипуляции с респондентами, которые так любит ВЦИОМ) показывают как правило обратное — среди большинства населения России силён запрос на индивидуализм. И, если мы внимательно посмотрим в историю, так было всегда.

В XIX веке социалисты и славянофилы превозносили крестьянскую общину, как единственную удобную форму общежития для простого люда, которая к тому же спасает Россию от западного тлетворного капитализма. Русские мужики же, когда их всё-таки об этом спрашивали, всегда обозначали, что пределами их мечтаний является вовсе не одна корова на двоих, а собственный надел пахотной земли и несколько наёмных рабочих, чтобы эту землю обрабатывать — id est, основа частно-рыночных отношений, так глубоко порицаемых интеллектуалами, что тогда, что сегодня.

Крайне показательна в этом смысле история Михаила Буташевич-Петрашевского — того самого, что организовал кружок петрашевцев, и из-за участия в котором чуть не расстреляли будущего великого русского писателя Фёдора Достоевского.

Как и положено либералу, Петрашевский был крепостником. Однажды, начитавшись Шарля Фурье, он предложил своим крестьянам переехать в фаланстер, где всё хозяйство велось бы сообща, а самих крестьян расселили бы по комнатам этого авангардного общежития.

Те, разумеется, не смогли в открытую перечить барину и только отвечали, дескать, «воля ваша, вам лучше знать, мы люди тёмные, как прикажете, так и сделаем». Петрашевский прекрасно понимал нежелание своих подопытных, но всё равно решил реализовать задуманный эксперимент, насильно переселив крестьян с той мыслью, что со временем они свыкнутся и поблагодарят своего благодетеля за то, что вытянул их с болота непросвещения.

Справедливости ради, задумка в целом была не так плоха — крестьяне в самом деле жили на болотистой местности, вести хозяйство было крайне трудно, избы быстро приходили в негодность, а лес вокруг был барский. К тому же Петрашевский взял все расходы на себя, обеспечив необходимую для жизни утварь и регулярно рассказывая крестьянам о всех плюсах их коллективистской будущности.

Тем не менее утопическая пропаганда на крестьян не сработала — за день до переезда, когда уже всё строительство было закончено, крестьяне фаланстер сожгли.

«Развязка этой барской затеи на социальной подкладке» говорит об одном: тот самый «глубинный» русский народ всегда хотел свободы — как от помещичье-чиновничьего ига, так и от своих мирских соседей. И когда ему эта возможность предоставлялась, всегда ей пользовался.

Так, с начала столыпинской аграрной реформы, позволившей крестьянам в одностороннем порядке выходить из общины со своей землёй, к 1913 году, т.е. всего за 7 лет!, частнособственническими землевладельцами стали порядка 30% крестьянских домохозяйств, что в свою очередь сказалось на небывалом до этого росте эффективности сельского хозяйства и, как следствие, благосостояния населения.

Трудно представить, как далеко могла бы шагнуть Россия в своём экономическом и политическом развитии (напомним, что частная собственность является первоосновой любого гражданского общества), если бы не попытки загнать всех в один колхоз или коммуналку.

Олег Пырсиков

🔔 СтудВоля