Why Iran matters?

1. С началом 2026 года Иран оказался в фокусе всеобщего внимания. Поводом стали масштабные протестные акции. Они не прекращаются порядка двух недель. На этом фоне едва ли не главной экспертной головоломкой стал вопрос о вероятности смены власти в стране, а то и сноса всей инфраструктуры Исламской республики.
2. С 1979 года ИРИ стала едва ли не главным челленджером для США и их союзников на Ближнем Востоке. Поддержка различных прокси в спектре от йеменских хуситов до «Хезболлы» в Ливане, последовательная борьба с «сионистским режимом», «ядерная программа». И это далеко не исчерпывающий список проблем.
3. На постсоветском пространстве Иран также более, чем заметен. Отзвуки ирано-израильского противостояния мы наблюдали и в военном противостоянии Азербайджана и Армении. Во многом альянс Тель-Авива и Баку был обусловлен иранским фактором (как, впрочем, и особый интерес Еврейского государства к Казахстану и другим странам Центральной Азии). Тегеран также пытался играть свою особую партию в Центральноазиатском регионе, особенно в Таджикистане. И на Южном Кавказе его противодействие открытию Зангезурского коридора/ «Маршруту Трампа» стала притчей во языцех.
4. В общем, Иран- величина значительная, как в ряде региональных геополитических партий, так и на мировой арене. И потому любые изменения на его внутреннем контуре будут отзываться эхом далеко за пределами этой страны.
5. Но, прежде чем строить прогнозы о том, «чем сердце успокоиться», необходимо избежать, как минимум, трех серьезных методологических ошибок. Обозначим первую как «доместикацию» иранского кейса. Говорим Иран, подразумеваем Россию. Как бы ИРИ ни была близка РФ (год назад Москва и Тегеран подписали Договор о всеобъемлющем стратегическом партнерстве), наши общества и политикумы слишком разные. Вторая ошибка- «транзитологический детерминизм» (от названия политологической субдисциплины). Следуя ему, велик соблазн подогнать всю «цветущую сложность» процессов в стране X к «демократическому транзиту» из пункта А («авторитаризм) в пункт D (демократия»). Последний раз мы наблюдали всепобеждающую песнь транзитологов в 2010-2011 гг., в ходе т.н. «арабской весны». Непраздный вопрос, где этот «транзит» завершился успешно? В Египте, Йемене или может быть в Сирии? Третья же ошибка - объяснение иранских протестов исключительно внешним вмешательством с опорой на конспирологические теории.
6. Что нам следует знать об Иране? Эта страна- страна протестов. Нынешние выступления - далеко не первые и не последние. Собственно, сама ИРИ – порождение протестов. Ее отец-основатель Рухолла Хомейни (1902-1989) познал тяжелый хлеб и оппозиции, и эмиграции (включая и парижский этап). В 1979 году еще не было социальных сетей, но харизматичный аятолла блестяще освоил такое вполне себе западное ноу-хау как массовое распространение магнитофонных записей. Это мы к тому, что вероятность «возвращения шахзаде» в Тегеран – не гарантия ни геополитического разворота страны, ни появления «демократии западного образца». Только за последние два десятилетия мы имели возможность наблюдать «зеленое движение» 2009-2010 гг., «топливные протесты» 2019 года, акции «Женщина, жизнь, свобода» 2022-2023 гг.
7. «Говорить о том, что завтра режим рухнет, я бы не стал», - считает авторитетный отечественный иранист Владимир Сажин. Не в последнюю очередь и потому, что у властей ИРИ помимо силовых ресурсов есть и ресурсы общественной поддержки. Они не такие, как 10 или 20 лет назад, но они есть! Продолжая мысль востоковеда, скажем, что даже если режим вдруг падет при внешнем вмешательстве или без оного, то это не отменит ни этнической многосоставности Ирана, ни исламской идентичности иранцев, ни массовых антизападных и антиизраильских настроений, разлитых в обществе. Нелюбовь (и даже ненависть) к рахбару не делает иранца автоматически поборником иностранной интервенции. И то правда, что в Египте сторонники армейского правления никуда не исчезли после «Площади Тахрир», а физическая смерть Саддама Хусейна (1937-2006) или Муаммара Каддафи (1942-2011) не принесла демократические устои в Ирак и в Ливию.