Прочь

Он ее ударил со спины, когда она наклонилась рассмотреть кувшинку — чем-то узким, тяжелым, наверное, веслом. Она попыталась устоять — лодка под ногами закачалась, как ковбойский аттракцион, она видела свои руки — как хватаются за борт, как капает на костяшки красное. И даже тогда она еще не понимала, что он это специально, выкрикнула его имя, будто просит о помощи. От нового удара заложило уши, сквозь волосы хлынуло мокрое на лоб, залило глаза — но она все равно видела, как шатается бешено борт, как бликует лезвиями вода, как быстро движется эта вода к ее лицу.
Она открыла глаза под водой — все вокруг поплыло красным, ее волосы медленно опадали вокруг, а свет затухал, зеленел, становился блеклым, как сквозь замерзшее окно. Она поняла, что ее тащит ко дну, и с силой оттолкнулась руками и ногами — наверх, наверх — платье сдавило ей плечи, ноги вязли в подоле, в груди занемело от удушья — и все-таки она выплывала, свет становился ярче, она уже видела ясно деревья вокруг озера, и оплетающие берег толстые корни, и сиреневое поле на склоне вдалеке, и крики птиц там, в воздухе.
Стоило ей вынырнуть и вдохнуть — громко, с вскриком, всхлипом, хлестнуть руками по воде — он ударил ее снова. Лица его она не увидела — мокрые волосы залепили ей глаза — но больше ударить было некому.
Она встретила его на работе, он заходил к ней за кофе каждое утро, улыбался, сразу запомнил ее имя на бэйджике — Катя, а она запомнила его — Миша, а потом стала рисовать мишку на его стаканчике. Он пил каппучино, дарил пионы и не любил в презике.
Катина бабушка когда-то водила ее в церковь, и теперь, ныряя и задерживая дыхание, стараясь отплыть от лодки подальше, Катя, кажется, начала молиться — не по-церковному, своими словами, мысленно, как могла. Катина мама ждала ее на даче завтра утром, ее домик совсем рядом, километра три, и теперь Катя думала — изо всех сил — о маме, ее лице и руках, ее маленькой даче, диванчике напротив телевизора, о помидорах в теплице. Вода смыкалась над ее головой на годы, размыкалась — на доли секунд. Легкие горели, в голове — бурление, шум и боль. Болело все, озеро сглатывало ее и выплевывало на мгновение, чтобы сразу заглотить снова.
Уже наступала ночь, когда Катя добралась до берега. Миша, видимо, потерял ее из виду, а может, кто-то его спугнул — кажется, из-за деревьев доносились какие-то звуки, голоса и смех, но Катя уже так обессилела, что не могла закричать. Она ухватилась за широкий, ветвящийся корень, обняла его, как любовника, и отключилась, а когда проснулась, вокруг стояла шумная лесная ночь.
Короткий сон принес ей силы, она влезла по корням на крутой берег, ступила босиком на траву. В лесу громко кричали птицы, что-то шуршало и кряхтело в темноте, стрекотали сверчки, с озера голосила выпь — а Катю переполняла радость. Она выбралась. Даже мыслей о Мише у нее не было, она выжила — и он больше не стоил ее мыслей. Она искала дорогу в темноте — сквозь колючки и крапиву, наступая на острые камни и сухие ветки. Ее телефон остался в сумочке в лодке, она шла в полной темноте, пока не вышла луна — оказалось, она почти выбралась на знакомую дорогу, ведущую в мамин поселок.
Она пришла на рассвете. Мама будет в ужасе, Катя понимала, что голова у нее, должно быть, разбита, и из нее крови натекло, руки и ноги все в ссадинах, платье мокрое и рваное — но Катя сразу скажет, что это не важно, что все в порядке, все хорошо. Она перегнулась через низенький заборчик, открыла защелку, потом и калитку. Мощеная дорожка к дому заросла мягкой, дачной травой, на клумбе покачивались в сумерках цветы лилейника. Пахло яблоками, влажной землей и чем-то еще — срезанной травой?
Когда мама открыла на стук, Катя хотела рвануть к ней, обнять, засмеяться от радости и страха — но тут словно толща воды сомнулась над ней снова. И схватило, и поволокло ее прочь, перекрутило позвоночник, вывернуло руки — прочь прочь прочь прочь — в страшную тьму. Крик выпи разлетался над озером, цвели кувшинки.
Катя была мертва. Ее тело с пробитой головой мерно покачивалось на поверхности воды.

#плачь_плачь_строчи_строчи