#плачь_плачь_строчи_строчи
Шабуничи

Лида никогда не засыпала в автобусах, её всегда тошнило. А в этот раз почему-то уснула — случайно. Чувствовала сквозь сон, как вибрирует телефон в кармане пуховика — бабушка пишет ей с самого утра, всё стало совсем плохо. Собирает всякую чушь: спрашивала, не обижают ли Лиду соседки, обещала закатать десять банок огурцов и отправить почтой ей в общагу, на Ботаническую. А Лида выпустилась лет пятнадцать назад. Ещё бабушка умоляла приехать хоть на денёк к ней в Шабуничи, обещала, что дед растопит баню, и они специально с ним съездят в рощу, нарежут свежих берёзовых веников к её приезду. Что она постелет Лиде на чердаке, он как раз прогреется от бани. Говорила, что у деда поспела вишнёвка, и если Лида хочет приехать с подружкой, то пусть едут вдвоём — места хватит. Она им соберёт мяты, и душицы, и смородинового листа, и яблок — в Питер увезёте, чаёвничать будете.
Дом в Шабуничах сгорел на Новый год, когда Лида ещё училась: то ли гирлянду закоротило, то ли проводка — она точно не знала. Помнила только, как потом разбирали пожарище, помнила обугленную ёлку в центре комнаты, осколки, вонь, черноту на снегу, бабушкино серое лицо. Бабушка с дедом не пострадали, но погибла кошка Буська. Дед потом тоже умер вскоре — от рака, но бабушка говорила: от горя, от стресса. Бабушка держалась, но теперь и она стала сдавать, заговариваться.
Лида не могла себя заставить приехать. Не могла, как мама, терпеть эти её выходки: ждёт деда у окна, ворчит. «Где его, старого, носит!» — и мама, на ровных щах: «Да он в гараж пошел, скоро вернётся». Или вот, про Шабуничи — надо чердак утеплить в этом году, и как там перезимуют трубы — не лопнут ли, и скоро ведь уже рассаду готовить пора — в этом году низкорослые помидоры посадим, за ними уход проще. Лида терпеть это всё не могла, как и навязчивые приглашения в вайбере.
Она ехала домой, в Мурино, с утомительного, душного просмотра — арендаторы чуть ли не под ламинат хотели заглянуть, и договор читали минут сорок, но подписали в итоге, на том спасибо. Маршрутка на Всеволожск переполнена, еле ползёт, от мужика рядом разит перегаром, снаружи тьму прорезают фары и стоп-сигналы, в лучах света мельтешит снег. Лида помнила, что они проехали мимо ритуалки с гранитными крестами во дворе, мимо строймага, встали на светофоре — её остановка через одну, Лида вовсе не собиралась засыпать, но случайно уснула.
Её разбудил маршрутчик, заорал со своего места: «Девушка, аллё!» — Лида вскинулась, заозиралась, увидела враждебный взгляд водителя в зеркале заднего вида. — «Конечная! Выходим!»
Лида подхватилась, сердце у нёе зашлось под этим злым взглядом, она торопливо, неуклюже пробралась к выходу, выскочила на улицу без шапки в расстёгнутом пуховике. В глазах слегка двоилось, мысли путались. Маршрутчик высадил её непонятно где, здесь даже остановки не было: фонарь, ряды сосен, мусорка у обочины, вокруг: фантики, бычки, бутылки. Лида натянула шапку, развела по сторонам липнущие к лицу волосы. Голые руки ныли от холода, ноздри стянуло изнутри морозом.
Она достала телефон, зажгла экран — связи не было, только светились пуши вайбера: «У нас в Шабуничах снегопад, дед весь день дорогу чистил. Расчистил, слава Богу». Она физически почувствовала, как закатываются её глаза, диафрагма резко толкает наружу воздух. Вместо гугл-карты на экране рябили серо-зеленые квадраты.
Лида помнила, куда уехала маршрутка, и пошла обратно, по обочине: с одной стороны — обледенелый асфальт, с другой — бурый хребет счищенного снега. «По крайней мере, снег здесь чистят, цивилизация должна быть близко», — утешала себя Лида, хотя уже тогда чувствовала: что-то не так. Неподвижные тёмные ряды сосен, гул ветра в вершинах, снег под ногами хрустит слишком громко и кажется, будто кто-то смотрит на неё из леса, из темноты, следует параллельно ей — стоило подумать об этом, как за деревьями хрустнула ветка и забила крыльями напуганная птица, вылетела в небо из ветвей. Лида почувствовала, как разбухло и задрожало у неё в голе, у основания шеи.