После допроса я пошел не домой, а сразу «Майский», сегодня была его смена, они готовили там «Путешествие Нильса с дикими гусями» — спектакль детской театральной студии. Мы с Тимой заходили туда несколько дней назад и наблюдали, как подвешивают на тросы фанерные облака, а по залу тогда носился целый выводок малолеток в птичьих костюмах.
Сейчас, еще только подходя к Майскому, я понял: что-то произошло. Антоха и Саня — тоже рабочие сцены — курили на крыльце, хотя положено выходить с черного хода, во двор. Оба смотрели на меня с каким-то гадливым выражением, оба отказались жать мне руку, просто ничего не сказали, будто меня и нет.
В самом «Майском» — стайки и перешептывания, нездоровая возбужденность. Старушка-гардеробщица таращится на меня во все глаза, указывает на меня новенькой гардеробщице, помоложе, та удивляется: «Это и есть его сын?»
Я не успел даже зайти в подсобку — звукарь Юрец перехватил меня еще в фойе. То же игнорирование моей руки, чуть менее уверенное, гораздо более неловкое — он типа попытался сделать вид, что не заметил ее, и очевидным маневром спрятал ладони в карманы штанов.
— Слушай... кхм... Егор, — он с начала лета называл меня «Ди Каприо» и никак иначе. — В общем... папы твоего тут нет. Он... ему дали отпуск. Ты ему передай, — а сам смотрит куда-то в сторону, глаза прячет, и ни следа его обычного навязчивого оптимизма, передо мной мялся какой-то незнакомый обрюзгший мужик в штанах с вытянутыми коленями. Я теперь словно видел его впервые.
— Сегодня же его смена, — молчание. — Он приходил вообще? Его уволили заочно?
— Ну... знаешь, тут такое дело... — он замялся и прочистил горло. — Идет расследование... Видишь ли, я и сам в некотором роде... — он попробовал вырулить на любимом клише и угас на полдороги.
— В некотором роде кто? — я едва узнавал свой голос, меня трясло, допрос вытянул из меня все нервы. — Кто, блять, ты «в некотором роде»? Почему его уволили? Где он сам?
Мой голос взвинтился до пронзительного, мелодраматично отразился от стен, взлетел к потолку — болтовня в фойе смолкла, хотя никто на нас не смотрел. Только стайка мамаш с детьми у гардероба стала одеваться поспешнее. «Наташа! Не смотри на дядю». Юрец озадаченно взглянул на меня, надулся, порозовел.
— А ты не охренел так со мной разговаривать? — ругаться он умел из рук вон плохо, это прозвучало почти жалко, даже смешно. Я и расхохотался:
— А тебе сказали, что я пидор, и ты смотреть на меня боишься? Думаешь, зашкваришься об меня? — я тогда в первый раз дал Настасью Филипповну, и, к сожалению, не в последний — ну а хули нам, бесстыдным-распутным-опозоренным?
— Слушай, иди-ка ты отсюда. Не надо тут сцен, дети кругом, — Юрец не проникся.
— Где мой отец? — спросил я, лицо сводило улыбкой, все тряслось внутри.
Юрец беспомощно посмотрел на меня и уткнулся в пол. Я вдруг осознал, что на самом деле мы оба сейчас говорим друг с другом будто впервые — мир вокруг перебултыхало, связи пообрывались, маски послетали — и вот мы оба без понятия, что делать.
— Да в отделении он, — я обернулся на голос и увидел Юрцова вечно безмолвного ассистента. Он был не сильно старше меня. — Приехали за ним прямо сюда и увезли. Вопросы задавали.
Я пару секунд помолчал, переводя дыхание, ассистент смотрел на меня, как на человека, и я уцепился за этот взгляд, Настасья Филипповна слегка разжала хватку на моем горле. Смешно: я даже не помнил, как этого ассистента зовут, он поступил на работу в начале лета, как раз перед тем, как я почти перестал здесь бывать.
— Его арестовали? — спросил я.
— Я не знаю. Вроде, просто на допрос увезли. Тебе лучше пойти домой и там его подождать.
Тут только я осознал, каким неуместным было мое представление — в фойе сновали сотрудники, ряженые гусями тинейджеры, все эти тетки с детьми — а мне приспичило громогласно обозвать себя «пидором». Молодая гардеробщица смотрела на меня — с жалостью во взгляде, и я угадывал ее испанский стыд.

#плачь_плачь_строчи_строчи
#меня_здесь_нет@strochu_i_plachu