#плачь_плачь_строчи_строчи
Вместе навеки — продолжение

Ты говоришь, что я не человек, а комок ворованных воспоминаний — наверно, ты прав, потому что здесь и правда все состоит из памяти. Окружающий мир я бы описал словом «зыбкий» — пространства перетекают одно в другое, дрожат, предметы превращаются один в другой, нет ничего надежного, кроме слов, которые иногда приходят от тебя.
Ты, кстати, можешь игнорировать мои сообщения, а я твои — нет. Твои слова проступают на обоях, на табло в зале ожидания на вокзале, складываются из магнитов на холодильнике, и — можешь представить себе мое раздражение — идеальные выверенные абзацы Фицджеральда нет-нет, да подменяются твоими бестолковыми упреками.
Ты, наверное, будешь смеяться, но я живу теперь в той утлой квартирке на Дачном, которую мы снимали в магистратуре — мы еще пытались убедить соседей, что мы братья, и нас обвинили в итоге еще и в инцесте. (И — да, я буду говорить мы, хоть я и «украл идентичность твоего мертвого мужа» — потерпи, другой идентичности у меня нет). Прямо сейчас меня окружают те гнусно-розовые стены, и за спиной у меня арочный дверной проем из нулевых, а в туалете — тот пошлый календарь с голым пожарным, который ты приволок с какого-то книжного развала. Негодую, что именно это пространство сохранилось в моих воспоминаниях как самое стабильное — почему не комната в Риме? Почему не музей естественной истории в Вене? Да боже мой, почему не дом моих родителей, почему Дачный?
Ты можешь в этом месте поржать и позлорадствовать, но с балкона у меня открывается вид на Дунай и Пешт — бог знает почему. Я выхожу туда, когда решаю, что сейчас должно быть утро, пью кофе (вкуса у него нет, но он никогда не заканчивается) из твоей дурацкой чашки с Джимом Моррисоном — помню, я разбил ее в ссоре, обещал купить такую же, но забыл. Может, это чувство стыда или вины делает воспоминание прочнее? Кружка в любой момент может превратиться в мыльный пузырь или пепельницу, как-то раз превратилась в пластиковый череп. В теории я должен помнить здесь каждую локацию, каждый предмет (повезло, что я нашел время выучить наизусть «Великого Гэтсби») — но, похоже, существенную часть я запомнил бессознательно. Понятия не имею, в какой момент я запомнил череп.
Тебя здесь, конечно, нет — хотя вряд ли я помню кого-то лучше. Здесь нет никого, только плавучие, как сны, неодушевленные предметы. Иногда я слышу цокот собачьих лап на кухне или в коридоре, но самого Бадди ни разу не видел. Иногда на полочке над раковиной появляется твоя зубная щетка. Иногда из колонок доносится какая-то чушь твоим голосом — очередная бессознательно укорененная реплика, ты говоришь: «Да ладно, давай потом тогда» — и я каждый раз тебе отвечаю: «Когда потом? Куда уж позже?» — но это не настоящий разговор, это просто баг, помеха в памяти, тебя здесь быть не должно, вообще-то и твоей кружки и зубной щетки, я думал, не будет.
Ты, как я понимаю, меня презираешь, и меня это, видимо, бесит — потому что недавно я, кажется, видел о тебе что-то вроде сна. Снов здесь тоже быть не должно (по-хорошему, им бы вернуть мне деньги). Я воображал ночь, набережная Дуная превратилась в задворки возле отделения полиции на академке — ты, наверно, помнишь их не хуже меня. Стояли припаркованные автозаки, хлюпала под ногами снежная грязь, небо стало красноватое, натужное, предрассветное. Все было куда насыщеннее, чем обычно — воздух пах снегом, бензином, волнением, скакали в ветвях маленькие птички, каких я вечность не видел, мигали желтым ночные светофоры, слышно было, как где-то вдалеке скребет наледь дворник.