Страсти по театрам наконец-то презентуют новое интервью, которое взяли у Евгения Никитина❤️‍🔥

Приступим:
Обожаю две постановки МЕТ Франсуа Жирара, в которых Вы принимали участие: Парсифаль и Лоэнгрин (совместно с БТ).
Сейчас вопросы про Парсифаля. У Вас там совершенно потрясающая партия Клингзора!
Каково было принимать участие в этой кровавой постановке, ходить по «крови»? Кошмары потом не снились?)) Предлагали ли Вам там партию Амфортаса и если да, то по какой причине не сложилось?
 Как в целом оцениваете МЕТ?
 
С МЕТ-оперой в нулевых-десятых у меня были хорошие отношения. Видели они меня только в Вагнере. Поэтому я там пел сезон через два, что не часто, но регулярно.
На Западе вообще любят узкий профиль. Поставят на лоб штамп – и будешь петь всю жизнь что-то одно. Это касается не только века, композитора, языка, но и амплуа. Меня видели в злодейских ролях по большей части.
Поэтому Амфортас мне не светил – на эту роль брали более высокие лирические голоса. Моя подача больше им подходила на роли антагонистов.
Что до кровавого озера – это была теплая ванна на всю сцену с водой, подкрашенной каким-то вонючим пищевым кондитерским красителем, где-то по щиколотку, сантиметров десять высотой, в которой приходилось стоять целыми днями на репетициях. Выглядело, впрочем, действительно жутковато. Одна девочка из миманса в обморок упала прямо в эту лохань от этого бесконечного стояния. Кстати, потом была смешная ситуация – я оттуда полетел в Париж на следующий проэкт. На примерке раздеваюсь, а у меня ногти на ногах розовые.
Я тут же стал своим в доску у всего грим-костюм цеха, они меня все время звали с собой тусить, подмигивали, делали ручкой – а когда я пытался объяснить, что это после парсифальской ванны, что я только с эпической постановки приехал – они откровенно ржали и говорили: «Да ладно не выделывайся – признавайся». Кстати, въелось навсегда. Полгода не отмывалось.

Франсуа Жирар очень лёгкий в общении человек. Режиссер-киношник, документалист по первой профессии. Очень профессиональный, ничего не искал, с самого начала видел, что хочет, и методично добивался своего. Никогда не повышал голос. Объяснял всё понятным английским языком. Работать было в удовольствие. Кошмары не снились – чек, который там кладут на стол в гримерке в первом антракте, как правило снимает все негативные ощущения. Вообще там знают, как работать с солистами. Организация труда, отношение – на высшем уровне. Но и дисциплина при этом железная. Никаких «я сегодня не смогу» и т.д. Опоздание даже на одну минуту чревато опротестованием, поэтому я в театре всегда, на всякий случай, был за час. Много нюансов вплоть до запрета личной парфюмерии – мало ли у кого аллергия. А когда началась эта чехарда с домогательствами, мы сдавали экзамены, что является, а что не является домогательством. По типу ЕГЭ. Надо было заполнять детские вопросы с картинками для дебилов. Я понял, что не сдам. За меня заполнила тетенька по-тихому. Сказала, ладно, иди. В общем времена там тоже поменялись. Всё стало как-то не так. Ну, а потом ковид, война и всё как-то незаметно схлопнулось. Во всяком случае у меня. У всех по-разному сложилось.
Акустика там хорошая, но зал всё-таки слегка подзвучен. Он очень большой. Гримёрки уютные, в каждой инструмент. У всех индивидуальные локеры в длинном коридоре, где можно держать свои вещи, ноты и т.д., чтобы не таскать с собой. Ключ выдают по прибытию, потом его надо сдать. Деньги платят чеком в первом антракте, который можно обналичить в Чейзе. Репетиционный процесс оплачивается отдельно каждую среду, тоже чеком. В общем всё для людей. Твоё дело только петь, всё остальное сделают за тебя. Проживание – твоя проблема. У кого на что хватит финансов. Я обычно жил бесплатно в церкви, у своего друга-органиста в Бруклине. Далековато, но всё лучше, чем в центре за конский ценник. Тем более, Манхэттен мне не нравился, туда можно приехать поработать, а потом уехать домой в тишину. От двери до двери час на метро. На меня Манхеттен давил. Больше люблю двухэтажную Америку. Там видно небо. Потом русская речь, русские магазины, русские рестораны. Не надо никуда идти 3 километра, всё под боком. Ну и друзья, естественно, все рядом, в одном месте. Ещё нюанс забавный – о чём бы ни была опера: Онегин, Дон Карлос или Гибель Богов - все хоровые афроамериканцы всегда стоят на первой линии. Если попробуешь чёрного поставить назад – это скандал на почве расизма. В общем чёрные девки в лаптях и белобрысых париках с косичками в хоре «ты попой попляши» выглядят, по меньшей мере, странно; но потом как-то привыкаешь. Над душой у дирижёра на репетициях стоит профсоюзник с секундомером – и когда приходит время перерыва – он нажимает на кнопку и говорит – Маэстро, перерыв. Все идут в буфет. Буфет мексиканский – это гарантированный гастрит через 3 дня, я там старался не есть. Но иногда приходилось, и потом за это приходилось расплачиваться здоровьем и голосом.
Ещё там в антрактах в зрительном зале люди достают ланч боксы и начинают кушать. Прямо в зале. Там это нормально. Они вообще всё время едят – везде, на ходу на рабочем месте, в кино, в театре, на улице. Везде. Некогда им. Они даже не едят, они скорее питаются. Но это уже их погремушки. Другой ритм жизни.

В связи с большим объемом текста продолжение читаем тут: https://telegra.ph/Evgenij-Nikitin-vyu-06-27

#Никитин #вью