Воздух со свистом вырвался из груди Юри. Внутри словно что-то надломилось — громко и безвозвратно. Его самый кошмарный сон, его самая темная ночная тревога только что была произнесена вслух человеком, ради которого он отдал бы все.

Юри замер. На секунду в комнате воцарилась оглушительная тишина.

А затем из глаз Кацуки брызнули слезы.

Это были не те тихие слезы усталости. Это был детский, отчаянный, беспомощный всхлип. Юри судорожно закрыл лицо ладонями, о очки съехали набок, но плечи уже затряслись в крупной дрожи. Он попытался сделать вдох, но лишь задохнулся собственным всхлипом. Отступая на шаг назад, он уперся коленями в край кровати и прямо там осел на пол, окончательно сжавшись в комок.

Он не мог больше спорить. Не мог защищаться. Одно слово Никифорова разгромило всю его защиту.

Виктор застыл.

Холодный тренерский азарт и раздражение испарились в одну секунду, сменившись быстрым, паническим осознанием. Он увидел, как сильные, тренированные плечи Юри беспомощно вздрагивают, как тот пытается скрыть лицом в ладонях стыд и боль, как крупные капли слез просачиваются сквозь пальцы.

— Юри... — имя сорвалось с губ Никифорова совсем по-другому — без капли прежней жесткости, с мгновенно вернувшимся испугом и трепетом от того, что он только что сделал.

Виктор мгновенно опустился перед ним на колени. Он попытался мягко отнять руки Юри от лица, но тот упрямо сжимался, качая головой и пытаясь сдержать рвущиеся наружу сокрушенные сопения.

— Юри, посмотри на меня, пожалуйста... ну же, — Виктор осторожно снял с него съехавшие очки, отложил их на кровать и бережно обхватил его запястья, отводя мокрые ладони от покрасневшего лица.

— Прости... прости меня, — выжимал из себя Юри между всхлипами, давясь слезами и избегая взгляда. Дыхание было рваным и тяжелым. — Я... я правда стараюсь... Я просто... я так боюсь, что ты... что ты пожалеешь...

Виктор почувствовал, как у него самого болезненно сжалось сердце. Перегнул. Зашел слишком далеко, поддавшись глупому раздражению и забыв, насколько тонкой была эмоциональная броня Юри.

— Тише, тише... Боже, Юри, нет, — Виктор подался вперед и крепко, отчаянно прижал Кацуки к себе, увлекая его в объятия прямо на полу.

Юри сначала замер, а затем уткнулся носом в плечо Виктора, моментально намочив слезами его светлую кофту, и наконец дал волю чувствам полностью. Он вцепился пальцами в ткань на спине Никифорова, словно боясь, что тот исчезнет, если ослабить хватку.

— Я соврал, — шептал Виктор прямо ему в темные, влажные волосы, крепко гладя его по спине широкой ладонью. — Слышишь меня? Я сказал глупость. Я разозлился как дурак и понес чушь. Я ни одной секунды в жизни не пожалел о том, что приехал к тебе. Ни на одну секунду, Юри. Пожалуйста, перестанeшь перебирать это в голове?

— Ты... ты же сам сказал... — с трудом проговорил Юри, содрогаясь от запоздалых всхлипов.

— Я идиот, — перебил его Виктор без тени шутки, его голос сам слегка дрогнул. Он отстранился ровно  настолько, чтобы взять лицо Юри в свои теплые ладони, бережно стирая большим пальцем горячие слезы с щек. — Я опять забыл, как легко могу ранить тебя, когда пытаюсь давить. Я не имел в виду ни одного слова. Ты не тормоз и не обуза. Ты мой фигурист. Мой единственный, Юри.

Юри смотрел на него сквозь расплывчатую пелену слез, шмыгая носом. Вид всегда безупречного, а сейчас искренне испуганного Виктора немного привел его в чувство.

— Я действительно сбил ритм на каскаде, — тихо, уже без прежней защитной агрессии признался Юри, опуская взгляд, хотя ладони Виктора все еще удерживали его лицо. — Но не потому, что бросил программу. Я просто...
испугался, что если не сделаю прыжок идеально, ты снова увидишь во мне среднячка

— Идеал не в чистоте прыжка, Юри, — мягко ответил Виктор, наклонившись и прикоснувшись губами к его челке, а затем к мокрой от слез щеке. — Идеал в том, что ты отдаешь этому льду. А сегодня ты просто закрыл от меня чувства, и я испугался, что теряю контакт с тобой. Вот и сорвался. Мы оба повели себя как дураки.