═════════════════════
В полутьме съёмной квартиры, освещённой лишь тусклым светом двух мониторов да мерцанием догорающей свечи, стояла привычно глухая, почти молитвенная тишина. Её нарушал только размеренный, четкий стук клавиш.
Фёдор Достоевский склонился над клавиатурой, вырисовывая в коде очередную строчку своего непостижимого плана. Его бледное, бескровное лицо казалось каменным, а тёмные тени под глазами намекали на то, что сна он не видел уже суток трое.
Тишину безжалостно разбил громкий хлопок. Внезапно воздух в метре от стола разрезался, и из образовавшейся из ниоткуда пустоты «Шинели» прямо на письменный стол вывалился Николай Гоголь. В руках он с торжествующим видом держал новейшую модель смартфона, которую, по всей видимости, только что «одолжил» в ближайшем магазине электроники.
— Федя-я-я! — взвыл Николай, спрыгивая на пол и попутно смахивая пару важных распечаток. Он наклонился к самому уху Достоевского: — Скажи, ты знал, что мы живём в эпоху величайшего абсурда? Комедия дель арте нервно курит в сторонке! Отгадай загадку: что объединяет крушения мира и деградацию человечества?
Достоевский даже не вздрогнул. Он лишь медленно перевёл взгляд с экрана на Гоголя, прищурив тёмные глаза с лёгким оттенком глубокой, почти вселенской усталости.
— Коля, если это снова связано с твоим поиском «абсолютной свободы» через поедание острого рамена на время, то будь добр, вернись в своё измерение. У меня много работы.
— Какая чёрствость! Никакой любви к фольклору XXI века! — Гоголь драматично приложил ладонь к лбу, закрывая свой и без того прикрытый картой глаз. — Скажи мне, Федька... вот ты сидишь тут, плетёшь сети глобального очищения мира от одарённых, считаешь себя величайшим умом... А ты вообще в курсе, что ты самый настоящий скуф?
Фёдор замер. Пальцы зависли над клавиатурой. Он медленно моргнул, прокручивая странное слово через свои языковые барьеры и древнегреческие этимологические словари, но контекста так и не нашёл.
— Кто?.. — тихо и максимально ровно переспросил Достоевский.
— Скуф! — с восторженным визгом повторил Николай, всплеснув руками. — Ну сам посмотри: сидишь в тёмной комнате, не ценишь радости жизни, постоянно ворчишь на этот мир, пьёшь только горький чай и одеваешься в эту свою шапку даже летом! Тебе не хватает только баночки дешёвого пойла и телевизора с футболом! А вот я — абсолютный тру адам! Сияю, несу чистый хаос и прекрасную эстетику!
Достоевский закрыл глаза и сделал медленный, глубокий вдох. Он привык к выходкам своего соратника, но иногда терминология Николая звучала так, будто тот одержим демонами совершенно нового, технически развитого ада.
— Николай, твои речевые конструкции с каждым днём теряют всякую связь с литературным языком, — вздохнул Фёдор, возвращаясь к коду. — Свобода духа, о которой ты так печёшься, не имеет ничего общего с деградацией словарного запаса до бессмысленного набора звуков.
— Ха! Неужели наш гений отстаёт от прогресса? — Гоголь склонился над Достоевским, хитро прищурив свой разноцветный взгляд. — Ты просто отрицаешь тренды, Федя! Этот мир уже сгнил в информационном потоке, а я лишь плыву по его волнам! Вот ты знаешь, что я вчера ответил Сигме, когда он спросил, почему я опять разбросал карты по его казино?
— Подозреваю, что ничего разумного.
— Я посмотрел ему прямо в душу, сделал вот так, — Гоголь резко натянул подбородок, выделил челюсть и с безумной серьёзностью провёл пальцем по линии лица, — и сказал: «Извини, братан, я тебя могнул». Ты бы видел его лицо! Он чуть не потерял сознание от моей ауры!
Достоевский на мгновение оставил клавиатуру. Посмотрел на Гоголя. Затем на свечу. Затем снова на Гоголя.
— «Могнул»... — суховато выговорил Фёдор, словно пробуя на вкус нечто отвратительное. — Я правильно понимаю, что под «освобождением человечества» ты подразумеваешь вот эти новословия? Если это твой способ шутить, то его математическая вероятность вызвать у меня улыбку стремится к нулю. Это число буквально близко к шестьдесяти семи сотым процента.