﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏
Тяжелая дубовая дверь «Доли ангелов» скрипнула, впуская погруженный в полумрак зал спертый ночной воздух и тихий, прохладный шелест мондштадтского ветра. Посетители давно разошлись, оставив после себя лишь гулкую тишину да въевшийся в стены запах скисшего эля и винограда.
Дилюк, молча протиравший хрустальный бокал за барной стойкой, даже не поднял головы — он узнал этот шаг еще до того, как звякнул медный колокольчик. Слишком тяжелый, неровный, лишенный привычной летящей грации и нарочитой вальяжности.
Кейа опустился на крайний высокий стул у самой стойки, практически упав грудью на полированное дерево. От него ощутимо разило крепким одуванчиковым вином пятилетней выдержки. Единственный открытый глаз — с характерным, но сейчас словно размытым, затуманенным зрачком-звездой — казался мутным, потерявшим свой привычный хищный, ироничный блеск. Меховой воротник его накидки сбился набок, а синеватые волосы беспорядочно рассыпались по плечам.
— Заведение закрыто, Кейа, — сухо, без единой эмоции произнес Дилюк. Он аккуратно поставил бокал на полку, хотя пальцы едва заметно сжали тонкую ножку чуть сильнее, чем требовалось. — Иди спать. Рыцарям Ордо Фавониус не помешает проспаться перед дежурством.
— Ну же, Дилюк... — голос капитана звучал хрипло, без привычной бархатистой ядовитости, которой он обычно прикрывался, как щитом. Кейа медленно протянул руку, с трудом удерживая равновесие, и слепо задел пальцами рукав черного сюртука Рагнвиндра. Пальцы в перчатке судорожно сжали плотную ткань, словно цепляясь за последнюю деревяшку в открытом море. — Всего один бокал. Для старого друга... Или для того, кто от него остался. Для призрака, а?
Дилюк замер. Названый брат крайне редко позволял себе приходить в таверну в таком состоянии. Еще реже — искал его общества, когда маска капитана кавалерии трещала по швам. В груди виновладельца привычно кольнуло тяжелое, спертое тепло — смесь застарелой обиды, вины и глухой, невыжженной годами привязанности.
Вместо алкоголя Дилюк взял чистый стакан, налил из кувшина прохладную воду и с глухим стуком поставил прямо перед синеволосым.
— Пей. И говори, зачем пришел. Если тебе просто хочется поязвить — дверь открыта.
Кейа тихо, надрывно усмехнулся, уткнувшись лбом в свои скрещенные на стойке руки. Темно-синие пряди смешались с тенью от светильника. К воде он даже не прикоснулся, лишь прошептал куда-то в темноту между ними, глотая слова:
— Знаешь... паршивая штука этот ваш одуванчиковый сок с градусом, Люк. Он снимает не только боль... Он смывает всю ту чушь, которую я ежедневно выстраиваю вокруг себя. Все эти фальшивые ухмылки, светские разговоры, глупые шуточки для рыцарей... От них уже сводит челюсть. До тошноты.
Дилюк сжал пальцы на сухом крае стойки до побледнения костяшек. Забытое, почти вытравленное из памяти обращение «Люк» отозвалось в груди острой, физической болью. Так его называли только в детстве. До пламени, до крови, до лжи.
— Ты пьян, — тихо сказал он. На этот раз в его голосе не было привычной ледяной строгости — лишь глухая, тяжелая усталость.
— Пьян, — легко, едва ли не с детской искренностью согласился Кейа. Он с трудом поднял голову, с фокусом разглядывая лицо Дилюка через пелену хмеля. На мгновение его тщательно отполированная фальшь окончательно рухнула, обнажая глухую, вросшую в самые кости тоску человека без дома и родины. — Настолько, что эта чертова голова больше не удерживает всё внутри. Я ведь... я ведь так и не смог нормально сказать тебе это. Без шуток. Без подтекста.
Дилюк накрыл ладонью стакан, намереваясь убрать его и завершить этот разговор, но пальцы Кейи резко — хоть и без прежней ловкости — перехватили его запястье. Кожа капитана даже сквозь перчатку казалась горячей, почти лихорадочной.
Дилюк не вырвал руку, хотя каждый мускул в его теле напрягся.