Сны Бродячих Псов|Сергей Алехин|Стихи и рассказы

ПОСЛЕДНИЕ
ТРИ ФИЛЬМА:

«Эддингтон» (драма, вестерн, чёрная комедия, 2025 год, Ари Астер) - я бы никогда не подумал, что за политической игрой власти в небольшом американском городке будет настолько увлекательно наблюдать. Тут можно найти отсылки на все темы, которые будоражат современное американское общество: маски и коронавирус, влияние соцсетей на мир, темнокожие, защитники всего и всех, цифровая инфраструктура, которая уничтожают природу, - и над всем этим простирается длань хтонического абсурда Ари Астера (советую к просмотру абсолютно все его фильмы), которая выворачивает кишки Америки наизнанку, да ещё и смеётся над этим зловонным смрадом, как какой-то психопат. А самое страшное, что при всей иррациональности истории, которая происходит в городе Эддингтон, можно рассмотреть в кривом зеркале современности сегодняшний день.

«Восемь с половиной» (комедия, драма, фантазия, 1963 год, Федерико Феллини) - многие критики сравнивают этот фильм с «Одиссеей» Джойса, но, к счастью или горю, я не увидел этих связей, однако фильм от этого не теряет своей ценности для меня, а, напротив, приобретает некую самобытность. Заранее стоит отметить, что это единственный фильм Феллини, который я посмотрел, но уже понятно, что не последний, и... как бы вам сказать... это фантасмагория режиссёрского процесса в неглиже: каверзные ситуации, поиск языка, курьёзы воображения. Поэтичности и красоте фильма Феллини я искренне завидую. О чём мы говорим? Тут есть сцена, где в фильме снимают фильм, в котором снимают фильм, и это всё в фильме - о том, как снимают фильм. Гениально. Сны и явь переплетаются на подушке с любовницей, где отец исчезает в яме, а эротическая фантазия из детства замещает католическую веру. Я теперь понимаю, откуда растут камеры у мною обожаемого Соррентино.

«Жертвоприношение» (драма, 1986 год, Андрей Тарковский) - последний фильм режиссёра обильно наполнен узнаванием отточенной стилистики. А ещё - тем, что Ларс фон Триер позже процитирует его в своей "Меланхолии" на уровне тем и мотивов. Для меня это самая жуткая основа, которую только может вообразить мой разум. Мне каждую ночь снятся кошмары, где всё заканчивается. И этот ужас окутывает меня с ног до головы. Вот потому мне так близки эти размышления почтальона, потому импонирует главный герой, который дал обет молчания, чтобы всё было так, как было. Это молитва за здравие всех живущих, это визуальная поэзия, схожая с поэзией Арсения (отца режиссёра), это мой страх, который воплощается сквозь бесконечное ожидание, это жертва - и никогда не узнать: была ли она принята.

ДЫМ И КОРЕНЬ

Я зайду и куплю себе пачку -
то ли детства, а то ли стиков.
Никогда никому не судачил.
Всё одно - так растёт повилика.

На сохатой горе, у подножья,
фоном плоских полей до разреза,
я себя в четвертак приумножил
и вложил в своё сердце железо.

А сейчас я усталым прохожим,
как цыганка по картам, гадаю
по глазам, что хранят своё Боже,
и молитва в уста прорастает.

Дай мне тело.
Люцерна с полынью.
Дай мне душу.
Фиалка, гвоздика.

Не забыть бы широкое имя...
Всё одно - так растёт повилика.

Сергей Алехин
18. 09. 26.

ВОЛНЫ КЛИОДНЫ

Не вспомнить сроков тишины
костлявой дивы у забора,
за полушарием вины -
луны кривляние знакомо,

под поцелуй холодных рук
в кармане влажном сеновала
ты берегла и ревновала
меня от псов своих разлук.

И блеял год, и ты цвела,
зима с ребристостью подмышки
вонзила в спину два крыла,
а ветер гнал от нас излишки.

Там с поля злилась пустота,
что звёзды плакали на камни,
и скот сбежал, забыв о фавне,
в фонему красного угла.

Ты говорила: "Всё пройдёт,
как строй диктатора в Макондо,
как скорбь - печальная Изольда -
венчаний судеб наперёд".

И всё прошло,
как ты сказала:

луна,
бурление вокзала,
иконы алого угла,
крестец крестьянского крупа,
футляры формы музыкальной,
альбомы, письма, молоко,
какой-то камешек хрустальный
из люстры (там, где высоко), -
но почему-то мне так дурно,
как будто Молох в скорлупе
нашёл не детское под утро,
а строки сказа о себе.

Ведь всё прошло
под вой шакала,
лишь два пера там на полу
из строчек язв мемориала:

"И ты
прошла
в моём гробу".

Сергей Алехин
16. 09. 26.

Головная боль стала больше, чем стопа Моисея, бредущего по дну морскому. Гремучие ракушки и водоросли в прелости тины. Соль остатков рыбных любовей. Пена застилает моё восковое лицо с вкраплениями болотных камней где-то под дугообразными ветвями волосяных щёток. Не почистить зубы. Не протереть пол деревянный на улице Самофалово перед Пасхой. Никчёмная копна в болезненной худобе мыслей. Вот и всё. Просто декор для эмоций. Чтобы точно знали, что я сегодня зол-а, и не подходили - могу вспыхнуть сызнова.

Тем приятнее осознавать, что физические недуги обособляются от тела под влиянием того, кто творит, ибо он - творящий - наблюдатель - изыскан в выборе своей роли и независим ни от царя в сутане, ни от змея-искусителя. Однако смею предположить, что именно взор горящий может, а может и не может, но верю, что всё же - подобно древнегреческой бедной женщине с шипящими волосами и полой грудью - превратить любой недуг в камень, а из камня высечь огонь, преодолев страдания Прометея. Не печенью едины.

Так, скитаясь по своим воспоминаниям, я отчётливо помню, что жуткая мигрень мешала мне сосредоточиться на написании рассказа под названием «Куски». И я не нашёл ничего лучше, чем подарить эту физическую боль своему герою, преодолев её, разделив напополам с тем, кого разделят на куски в магазине моей деревни. И вот что у меня тогда получилось:

«Этим утром его мутило. Мигрень периодически запихивала свои грязные пальцы в мякоть головы: что-то злое и голодное царапало мозг, сдавливало в районе висков и отгрызало небольшие участки. В эти моменты ему казалось, что разум должен быть прохладным, влажным и чистым, а сейчас он весь в каких-то опилках, в жёстких волосках и в грязи; на самых болезненных участках головного студня небольшие веточки неприятно впивались шипами».

И это действительно помогло не только продолжить текст - он лился мёдом в кувшины варваров, - но и побороть недуг. Знал бы я об этом раньше - о том, как сложен и загадочен человек в момент творчества, о его бессмертии, некий deus ex machina во всём величии космической наготы, - то заставлял бы отца своего описывать свой мозг в опилках каждый раз, когда паучья рука искала таблетки сильного обезболивающего, а икона мирно спала на его груди, так и не заметив, что мигрень жевала и причмокивала, хлюпала и чавкала бронзовую жизнь моего отца.

СОВЕТ

Серп и молот,
хлеб и голод,
и марксистская тюрьма -
в девятнадцать был заколот
у Петровского моста.

Облака летят и метят
в голубой простор земли.
Кто им пел куплеты эти?
Смейся, вой и гой еси.

Звёзды - алые - гирлянды.
Праздник веры мертвеца.
У стены стоят в наряде
бело-красного отца.

Всюду порох с русским матом,
смрадом, чую, здесь несёт.
Семь в качании атлантов
и двенадцать в хоровод.

Пели, пили, растлевали
молодой восход страны.
Мы писали. Мы писали
на соседей до зари,

а потом мы все устали
и писать, и говорить -
сами дружно подорвали,
чтоб террор продолжил быть.

Где-то там, под небесами,
под землёй, что на углях -
царским семенем мы стали
в деревнях, на площадях.

Заразить, сломать и в рабство.
Уроборос хвост глотнул.
Поднимите веки, братство,
и с верёвками на стул.

Сергей Алехин
14. 09. 26.

БЕЗЛИЧИЕ

Когда-то,
видимо, давно,
среди нетлеющих окурков,
среди вина и полудурков
я пил и видел сквозь окно:
рябая лунность от полипа
во рту мерцания звезды.

- А вы
ноктюрн сыграть
могли бы...?

- Я - нет, как, впрочем-то, и вы.

Меня шатали волны стали,
я встал и вышел в коридор:
там, на углу под небесами,
виднелся ткач и перебор -
он лапами хватал за вторник,
за ускользающую даль -
какой-то времени любовник,
над паутинкою хрусталь.

И вот оконные артисты:
сто трупов труппы на полу,
бескрылых ангелов нечистых.

- И я когда-нибудь умру.

Но то потом: от перегара
до перегара я ходил,
нашёл себя в пределах бара,
чтоб сильным стать, как Гавриил,
и воду пить, не извергая,
не познавая глубины,
шатался вечером до рая,
искал тебя в рассвете тьмы.

Сергей Алехин
12. 09. 26.

Как-то в письме к Николаю Оболонскому Антон Павлович Чехов писал:

"Я хожу в Милютин ряд и ем там устриц. Мне положительно нечего делать, и я думаю только о том, что бы мне съесть и что выпить, и жалею, что нет такой устрицы, которая меня бы съела в наказание за грехи".

Самое ироничное и абсурдное во всей писательской истории то, что именно в вагоне с надписью "Устрицы" везли его тело в Москву, чтобы похоронить.

И я совсем на днях осознал, что не хотел бы какой-то геройской смерти (она театральна и требует наблюдения зрителей) или спокойной - от старости, как желают многие из людей (это сделка со временем), а, напротив, желаю себе комичной гибели: поскользнуться на книге, когда бежишь от дождя под арку, вылететь в пропасть с качелей, погладить бешеного ежа или поперхнуться арахисовой пастой, а лучше - кофе, как желание последней подписи от моего лица.

Как говорил старина Буковски:

"Найди, что ты любишь, и пусть это тебя убьёт".

Но уйти нужно оригинально.

Однако, как ни прискорбно признавать, один простой факт: смерть всегда банальна, а жизнь - абсурдна. И от этого не увильнуть рыбьим хвостом.

Каждый раз, когда по велению сердца и жалости к роду человеческому я приобретаю табачную продукцию для малоимущего (относительно малоимущего по обыкновению, а таких, к сожалению, подавляющее большинство в стране на Р.), говорю от лица человека, который выбрался из чернозёмного затылка общества, - так вот, я каждый раз иду с какой-то невообразимой и щемящей в груди заразой, облаянной совестью, так как участвую в содействии пагубному влиянию на здоровье живого существа. Мне сложно принять факт того, что моя помощь сократит месяцы, если не годы жизни n-ного, однако это заявление неточно, как неточно утверждение, что сигареты вредны для летящего вниз из окна многоэтажки. Микроскопическая вариация лишения жизни. И тут возникает этическая дилемма, которую я не способен пересилить и обуздать: помогаю я человеку или убиваю? Однако мне хочется верить, что всё сводится к простому правилу: я не имею права спасать того, кто этого не просит. И с этим осознанием гораздо проще существовать как с актом уважения чужой автономии.

Последние дни перед сегодняшним и первые календарной осени проходят в какой-то болезненной стекловате на очертаниях уставшего безразличия. Я постоянно жажду сна, ибо он стал живописнее в сто крат относительно жизни. И вот, если бы меня спросили в дружеской беседе (представим, что такое возможно): «Смоги, если не впадлу, ответить на такой базар - кто ты по масти звериной? Чей клык во рту твоём?» - я бы тогда непременно ответил, что желаю быть никем, кроме медведя в самую прекрасную его биологическую эпоху - во время спячки под корнями старой ели. Ах, милочка, отчего же я не медведь?

П. ШКОЛЬНИК

Я школу не любил и не люблю.
Одна девчонка нравилась. На Ю
её больное имя назначалось,
на Л, на Н, да что я говорю?
Их много было. Мне тогда казалось,
что я зарытый Господом в раю.

Так сухо в классе разуму. Но снег,
ложась на вечно грязные ступени,
всё ждал меня, и я быстрее всех
летел, как звук, в побеге от мигрени,
от словесов, учёности послов,
от старых дев и ржавчины усов.

Теперь по памяти шагают волдыри:
физрук гласил, что в образе игры
мы будем силу обретать и резвость духа,
а мы - щенки, что жаждали борьбы -
так однокласснику порвал губу и ухо,
но не ударить мне сильней, чем рок судьбы.

И после всех уроков и занудств
я счастлив был плестись домой из школы:
я изучал поляны, лысый куст
и небо светлое, и раны частокола,
и дыры на груди своей от звёзд -
одна застряла, я её вознёс.

Сергей Алехин
14. 12. 25.

ОС.А.

Деревья цвета кваса на меже,
когда сосед в каком-то кураже
хватает вилы, бегает за сыном, -
но то упорство строгости отца,
а осень тут - как лярва без кольца:
и жалко, и понятно, - много было.

Но почему-то я её люблю
за сырость мороси и вечную разлуку -
так протяну подальше свою руку,
и пятерня потрогает зарю.

А просыпаться хуже, чем заснуть.
Среди пастельных гор
я вижу путь.
И это только самое начало:
звезда Давида в холоде висит,
а глотка моя бренная кричала,
но тише, глотка: горло говорит.

О том и осень - мирная погибель
под золотистой корочкой весны.
И плавают по небу стаи рыбы,
хватают строки каменные рты.

Сергей Алехин
03. 09. 26.