Когда мне было четыре-пять лет, у крёстного была тёмно-зелёная семёрка. Для меня каждая поездка была событием, будь то визит в деревню к бабушке или выезд на речку, за грибами. Мне нравился запах внутри автомобиля. Я постоянно осматривал угловатый салон, сделанный из грубого чёрного пластика; машина казалась невероятно красивой.

В магнитоле чаще всего стояла кассета с Наговицыным. Мне и тогда, и сейчас кажется, что это был самый талантливый исполнитель блатной песни. Жанр этот я ненавижу всем сердцем, потому что по большей части там всё бездарно — от музыки до стихов и исполнения, но Наговицын цепляет, хотя это совсем не моя эстетика. Когда начиналось клавишное вступление «Без проституток и воров», оно мгновенно работало. Меня уносило в какую-то особую, безнадежную и пустую атмосферу ускользающей жизни. Даже тогда, в пять лет, я чувствовал это.

Иногда поездки были окрашены взрослой жизнью в негативные тона. Летом крёстный увозил меня в деревню к бабушке на несколько недель. Видимо, у отца в то время был запой или он должен был начаться, потому что подобное случалось регулярно. Мама, улыбаясь, отправляла меня, и я видел её печальные глаза.

В машине была ещё одна деталь, которая врезалась в мою детскую память. На ключах, торчавших в зажигании, висел брелок в виде креста с распятым Иисусом. Он инерционно болтался в пути и гипнотизировал меня. Однажды я попросил ключи, чтобы разглядеть брелок поближе. Крест был из нержавейки, и тут открылась деталь, которая была незаметна раньше. Внутри креста было складное лезвие ножа. Это был одновременно и ножик, и крест. Такой людской оксюморон.

Когда я увидел этот мерседес, вспомнил тот ножик с крестом, Наговицына и эти поездки. Тревожные поездки с надеждой на лучшее. Поездки, с каждым километром приближавшие тебя к седым волосам.