Они собрались в единый сплоченный монолит, хохочущую массу. Смех их был злым и громким; он закрывал руками уши, но это ему не помогало сейчас и не поможет никогда после: он был кособоким и рыхлым, было в нем что-то глупое рыбье — в глазах и в плаксиво изломанной линии рта. Они чуяли это и шли за ним по пятам как по кляксе кровавого следа натренированные на бой, жирные и холеные, хозяйские псы.

Теперь же это бессмысленно, это породнило их, этот смех сделает их семьей, теперь они будут неразлучны и тычки эти больные и жалящие улыбки и эхо их смеха всегда будет следовать за ним тенью, куда бы он ни бежал, куда бы ни залез. Измятою тканью его рубашки, о которой, как и о нем, некому было позаботиться или погладить сердитой рукой