Пройдёт каких-нибудь пять миллиардов лет, и Солнце, истощив свои водородные запасы, вступит в томную, раздутую старость красного гиганта. Оно разбухнет чудовищно, в сотни крат, и, подобно ленивому, но неумолимому огненному языку, слижет с небосвода ближние планеты и Землю в их числе, превратив её базальтовый костяк материков, шелковистую зыбь океанов и трепетное вещество былой биосферы в один рассеянный, добела раскалённый вздох газа.

А после, на исходе своей длинной и полной внутреннего пламени жизни, светило сбросит свои внешние покровы – и они поплывут прочь, образуя призрачную, светящуюся дымку планетарной туманности, – покуда его сердцевина не сделается тихо тлеющим белым карликом. Атомы, некогда составлявшие человеческую память, крылья бабочек и сухую глину кувшинов, рассеются по галактическим анфиладам, смешиваясь с первозданным холодом межзвездных облаков.

И из этих самых облаков, обогащённых прахом прежних миров, под неотвратимым нажимом тяготения родятся, быть может, новые звёзды и новые, ещё не рождённые протопланетные диски. И частицы, некогда сложившие земную жизнь, войдут в состав иных планет, иных метеоритов, иной, покуда безымянной материи. Так продолжается этот круг – цикл, длящийся миллиардами лет и лишь постепенно, устало замедляющийся по мере того, как звёздный газ, некогда столь щедрый, оказывается невозвратно заперт в остывших, безмолвных останках мёртвых звёзд.