Часовая стрелка застыла в положении «между». Между вдохом и выдохом, между верой и её выцветшей изнанкой, между желанием остаться и невозможностью быть. Я стою на этом пороге, босиком, и ступни уже не чувствуют холода плитки. Странно: тело готовится к последнему действию, а мысли текут спокойно, даже лениво, как смола в июльском лесу. Я думаю о Боге.
Когда я был маленьким, меня водили в храм. Там пахло ладаном и воском, а голоса певчих поднимались к куполу, где на потрескавшейся фреске плыл Христос. Мне говорили: Он видит. Он слышит. Ангелы стоят за плечами, записывают каждый шаг, каждую слезу, каждый немой вопрос. Я верил. Я складывал ладони лодочкой и шептал в темноту, просил убрать эту тяжесть из груди, эту пульсирующую, липкую пустоту, которая росла вместе со мной. Я ждал ответа. Тишина была плотной, как стена. Я думал: я плохо слышу. Я думал: я недостоин.
Потом я вырос. Тяжесть стала мной. Она проросла сквозь позвоночник, въелась в суставы, окрасила все мысли в один и тот же тусклый, выцветший цвет. Я перестал просить. Я начал проверять. Если ангелы есть — пусть тронут моё плечо. Если Бог есть — пусть остановит мою руку. Я ждал целую вечность, сжатую в несколько лет. Никто не тронул. Никто не остановил.
И вот теперь, когда лезвие лежит на столе, вылизывая себя холодным металлическим языком, я смотрю в потолок. Там нет разверстого неба. Нет крыльев, нет сияющих колесниц, нет даже маленького, усталого знака — например, внезапного сквозняка или треснувшей лампочки. Только белая, гладкая, равнодушная плоскость. Как крышка гроба, который ещё не закрыли, но уже заказали.
Значит, их нет. Никогда не было. Все эти молитвы, все эти «Господи, помоги» в четыре утра, когда паника сжимает грудную клетку, — они летели в пустоту. Ладан рассеялся без следа. Свечи догорели до чёрных фитилей, и некому было зажечь их снова. Ангелы — это просто красивое имя для тишины, которую мы населяем голосами, чтобы не сойти с ума раньше времени. Но я всё равно сошёл.
Ирония в том, что это открытие не приносит облегчения. Нет злого торжества атеиста, нет горечи разочарованного верующего. Есть только странное, почти спокойное одиночество. Как будто я всю жизнь играл в шахматы с невидимым партнёром, а теперь поднял голову и понял: напротив — пустое кресло. Все мои ходы были танцем с собственной тенью. Все мои падения — просто гравитацией. И тот, кого я звал на помощь, никогда не существовал иначе как в моей собственной, отчаянной потребности в спасении.
Если Бога нет, то и греха самоубийства нет. Только поступок, равный любому другому: выключить свет, захлопнуть книгу, перестать дышать. Никто не будет взвешивать мою душу на весах. Никто не откроет райские врата с укоризненным взглядом. Просто — закончится электричество в одном маленьком, уставшем сосуде. И тишина, которая всегда была вокруг, наконец-то станет тишиной внутри. Слияние. Полное, окончательное, не требующее прощения.
Я смотрю на свою руку. Она не дрожит. Вера была просто детской одеждой, которая стала мала. Я снял её. И теперь я голый, но лёгкий, как никогда. Перед тем, как исчезнуть, я хочу сказать спасибо. Не Богу. Тому мальчику, который так отчаянно шептал в темноту. Он был один. И он делал всё, что мог.
Теперь моя очередь. Дверь открыта. Точнее — её никогда и не было.