Струны, натянутые между рёбрами, издают звук, которого никто не слышит. Даже я. Только чувствую вибрацию — тонкую, почти невесомую дрожь, которая расходится от позвоночника к краям, где кожа встречается с воздухом. Там, на этой границе, происходит что-то странное. Я заканчиваюсь. Но не начинаюсь снова.
Швы, которыми меня сшивали, всё время расходятся. Кто-то небрежно работал — брал куски разной ткани, разной плотности, разного цвета, и соединял их наспех, кривыми стежками. Теперь я расползаюсь по этим швам. Локоть думает одно, затылок — другое, а большой палец на левой руке живёт своей, отдельной, непостижимой жизнью. Собрать себя не получается. Контуры плывут, как масло на горячей сковороде.
Я пробовал примерить себя разными сторонами. Вывернуть наизнанку — вдруг там, где подкладка, всё ровнее, спокойнее? Но изнанка оказалась такой же пёстрой, такой же чужой. Только запах другой — сырой, подвальный, с нотками старой меди. Я там тоже не поместился.
Иногда мне кажется, что я — это ошибка пересчёта. Какая-то квантовая неточность, просочившаяся в мир через щель между правильными формами. Меня не должно было быть в этом теле, в этой коже, в этом наборе рефлексов и странных привычек. Я просто занял чужую квартиру, а теперь не могу выйти, потому что ключ съёжился от холода, а настоящий жилец стоит снаружи и вежливо ждёт, когда я освобожу помещение.
Зеркала врут. Или не врут? Они показывают кого-то, кто делает те же жесты, что и я, но с каким-то неуловимым, раздражающим опозданием. Я двигаю рукой — он повторяет. Я смотрю — он смотрит в ответ. Но в его глазах нет меня. Там только вежливое, бесконечное недоумение: кто ты, и почему ты здесь?
Я собираю себя по кусочкам. Раскладываю на столе, как пазл, у которого слишком много деталей, и все они подходят к разным картинкам. Вот эта, тёплая и шершавая — кажется, от заката. Вот эта, гладкая и холодная — от зимней воды. А вот эта вообще не моя, я её украл из чьего-то сна и теперь не знаю, куда приклеить. Они не сходятся. Никогда не сходились.
И я стою посреди этой россыпи, голый, мокрый, без швов, без формы, без имени, и слушаю, как тишина натягивает свои струны между тем, кто я есть, и тем, кем, кажется, должен был стать. Они гудят на одной ноте. Вечность. И никогда — унисон.