Фосфорные пустоты между отражениями. Эхо, вывернутое наизнанку, вяжет под кожей свитер из молчаливых нитей. Каждый день — стерильный ломтик времени, положенный на язык. Не имеет ни вкуса, ни веса, только текстура тонкого льда, под которым темнеет глубина.
Зеркала здесь пьют свет, но не возвращают взгляд. Они поглощают его, как сухая земля — дождь, не оставляя и намёка на пар. Внутри — геометрия тишины. Абсолютная, завершённая. У неё нет углов, чтобы спрятаться, и нет центра, куда можно вернуться. Только белый гул вакуума, упакованный в черепную коробку.
Тишина сгущается. Из паутины она превращается в смолу, потом в камень. Дышать становится всё равно что вдыхать толчёное стекло — прозрачное, невидимое и неумолимо режущее изнутри. Попытки крика тонут, не долетая до губ, превращаясь в пузыри тяжёлого газа.
Последний жест — не разрыв, а соединение. Замыкание контура. Когда внутреннее одиночество, достигнув критической массы, коллапсирует в сингулярность. И чтобы этот чёрный шар не раздавил всё изнутри, ему дают выход. Единственную щель. Тонкую, как лезвие бритвы, линию на холсте плоти. Через неё вся сжатая, невыносимая вселенная одиночества — вся эта гравитация пустоты — изливается наружу единым, тёмным, окончательным приливом.
И наступает не покой. Наступает совпадение. Когда карта внутренней пустыни наконец-то точно ложится на территорию внешнего небытия. Наконец-то тишина внутри и тишина снаружи становятся одним целым. Больше нет зазора. Нет напряжения от несоответствия. Есть только идеальное, абсолютное равенство нулю.