Я писал о том, что для нас характерно “страдание как доказательство подлинности любви”. Вы удивитесь, но этот же механизм был замечен в самой передовой и самой рациональной области – у технологических стартапов Кремниевой Долины.

Недавно вышло интересное эссе Уилла Манидиса «On Grindslop». На русский это можно условно перевести как «трудомесиво». Автор разбирает культ сверхжёстких предпринимателей в технологической среде и говорит, что стартапная культура все чаще путает настоящую трудность с культом страдания.

Основатель живет в офисе, спит там же, компания работает семь (иногда восемь) дней в неделю, а внутри офиса есть кафе, чтобы можно было пить кофе круглосуточно. Часть сотрудников делает татуировки с логотипом компании. Манидис иронично пишет, что богатейшее поколение в истории добровольно воспроизводит условия завода Foxconn. Тот же график, то же общежитие при производстве, та же столовая. С тем отличием, что они построили себе все это сами и сами в этом заперлись.

Иногда даже отходит на задний план вопрос что компания вообще делает? Важнее продукта становится то, насколько убедительно все настрадались. Как будто рынок должен сказать: ну, раз вы так качественно измучились, ловите капитализацию.

Автор проводит хорошую религиозную аналогию, что тут уже не просто корпоративная культура, а офисный монастырь (хотя, это больше секта, конечно). Основатель становится святым, недосып и тяжелый труд заменяет религиозный пост, отказ от нормальной жизни превращается в схиму.

Только настоящий монах отказывается от мирского, чтобы освободить место для большего. А вот grindslop-культура, по мнению автора, поклоняется самой себе. В ковчеге нет святыни, там пусто. И не такая пустота, как светящееся ничто, о котором говорят мистики, когда им не хватает слов для Бога. Там буквальная пустота – самовоспроизводящийся культ без предмета.

В финале он выводит разговор к будущему автоматизации. Когда, возможно, технологии снизят стоимость многих вещей, главным вопросом станет уже не объем производства, а то, чего ты на самом деле хочешь и во что вкладываешь собственную жизнь. Если поколение, получившее огромную экономическую свободу, подготовлено к будущему только сном на офисном полу, то это печально. Бухгалтерия страдания, как любая плохая бухгалтерия, рано или поздно нарисует активы там, где на самом деле одни убытки.

И вот здесь мы вернемся к русскому культурному коду. Если у нас страдание привязано к любви, Родине, а то и к, прастигоспади, верности исторической судьбе, то в патологической технологической культуре оно прикреплено к предпринимательству, росту, миссии и, конечно, основателю. В моей статье треугольник Карпмана был любовный, а здесь он производственный. Цвет поводка меняется, принцип остается.

Раз не спишь, значит строишь великое. Если живешь в офисе, то веришь по-настоящему. Разрушил нормальную жизнь, значит достоин победы.

В механике нервной системы боль и страдание сообщают полезную вещь: задета потребность, ценность или самооценка. Это сигналы, их надо прочитать и понять, что болит, почему, и, главное, исправить это. В патологической схеме боль превращается в норму. Сотруднику такая среда постоянно сообщает: тебе не тяжело, хочешь спокойной жизни, значит, ты слабый, мелкий, не из наших. Ядро самооценки начинает прописывать внутрь личности очень разрушительное утверждение: я достоин хорошего отношения, только если мне тяжело или я полезен. Формируется внутренний налог на право считать себя приличным человеком.

На религиозном языке такой культ страдания назвали бы ложной аскезой или духовной прелестью: тонкой формой лести самому себе и старым добрым тщеславием, только с кругами от недосыпа под глазами.