«Любови растений» (уверена, что профессиональные переводчики смогут менее коряво перевести) занимают странное место в истории литературы. Они слишком научно серьёзны, чтобы их отмести как любительскую прихоть, и вместе с тем чересчур цветисты и антропоморфны (кстати, интересно, что приём Овидия, превращающего людей в растения и деревья, полностью переворачивается Эразмусом), чтобы удовлетворить требования современной ботаники и, конечно, постгуманистической философии. Но быть может, в этом-то и заключается их вечное очарование. Они представляют момент, когда поэзия и наука ещё не были разделены на враждующие стороны, когда было возможно (и безусловно похвально) соединить точное наблюдение с романтическим размахом, строгую систематику с необузданной фантазией. Сегодня, в век специализации и благочиния, такая распущенность между дисциплинами кажется весьма архаичной и до смешного эклектичной.