Я бывал умиротворен, печален, задумчив, нежен, груб, яростен, восторжен, но никогда не был я таким, каким видите вы меня здесь. Был у меня высокий лоб, живые глаза, довольно крупные черты, лицо оратора древности, добродушие мое подчас граничило с глупостью, с простоватостью былых времен. Если бы не было этой преувеличенности всех черт, как в гравюре, сделанной по карандашному рисунку Грёза, я был бы гораздо лучше. Облик мой вводит в обман художника; оттого ли, что мои душевные переживания слишком быстро сменяются одно другим и все отражаются на моем лице, глаз художника каждое мгновение видит меня иным и задача его значительно труднее, нежели можно предположить. Никто никогда не изображал меня удачно, за исключением бедняги Гарана, который случайно уловил сходство; так случается иной раз дураку сказать острое словцо. Тот, кто видит мой портрет кисти Гарана, видит меня. Ессо il vero Pulcinella! . Г-н Гримм заказал с него гравюру, но никому ее не показывает. Он все ждет моей надписи, которую получит лишь тогда, когда я создам нечто, что обессмертит меня. А когда это произойдет? Быть может, завтра; кто знает, на что я способен. Мне кажется, что я не использовал еще и половины своих сил. До сих пор я занимался лишь пустяками. Я забыл упомянуть в числе хороших моих портретов бюсты работы мадемуазель Колло, особенно последний, принадлежащий г-ну Гримму, моему другу. Он хорош, очень хорош; он занял у него место другого бюста, работы ее учителя Фальконе; бюст этот был неудачен. Когда Фальконе увидал бюст, вышедший из-под резца его ученицы, он взял молоток и в ее присутствии разбил свою работу. В этом есть прямота и смелость. Когда бюст под ударами разлетелся на куски, обнаружились два прекрасных уха, скрытых под возмутительным париком, в который смеха ради нарядила меня г-жа Жоффрен. Г-н Гримм никак не мог простить ей этого парика. Слава богу, нынче они помирились; а Фальконе, художник, столь мало дорожащий своей славой у будущих поколений, хулитель бессмертия, не почитающий потомков, избавлен от заботы оставить им скверный бюст. Скажу, однако, что в этом скверном бюсте проступали следы тайного душевного страдания, терзавшего меня в ту пору, когда скульптор работал над ним. Как получается, что художник не в силах иной раз передать грубые черты лица, находящиеся у него перед глазами, но запечатлевает на полотне или в глине скрытые чувства, впечатления, похороненные в глубине души, неведомой ему? Латур как-то написал портрет своего друга. Этому другу сказали, что художник придал его лицу несвойственный ему темный тон. Картину вернули в мастерскую и назначили день для ее исправления. В условленный час явился друг; художник взял карандаш, стал работать и все только ухудшил. Он воскликнул: «Я все испортил, у вас такой вид, будто вы боретесь со сном!» — и действительно, таково было состояние позировавшего, который провел ночь подле своей больной родственницы.